Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 30 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Берите совсем. Я себе другую напишу.

Когда они уехали, Ртищев постоял рядом со мной, глядя им вслед.

— Три дня, — сказал он. — Успели.

— Успели.

— Михайло Алексеевич, а ежели бы не успели?

— А ежели бы не успели, Антон Николаевич, нас бы нынче закрыли на три дня, и эти три дня нас бы уничтожили.

* * *

В Мариинскую я приехал к вечеру, довольный собой сверх всякой меры.

День вышел на редкость хороший. Прибор работает. Мироныч сдал наливку. Двор отстояли чисто, не дав проверяющим ни рубля и ни с кем не поссорившись. А брандмейстер уехал с моей тетрадью и с намерением показать её начальству.

Я поднимался по лестнице, придумывая, с чего начну вечерний обход, и уже решил, что первым делом зайду к Мейеру похвастаться прибором.

На верхней площадке меня перехватил служитель.

Он бежал снизу.

— Михайло Алексеевич!

Он остановился передо мной, хватая воздух, и я по его лицу понял, что хвастаться нынче не придётся.

— Что?

— Так это… В вашем отделении… — Он сглотнул. — Обвалилось.

— Что обвалилось?

— Часть здания, барин, — сказал служитель. — А там люди лежат.

Бежал я через двор и на бегу успел подумать только об одном. Которая палата?

— Которая?

— Дальняя! — Служитель едва поспевал. — Та, что в крыле, у самой стены!

Дальняя. Та палата Мариинской, где лежали выздоравливающие после гипса. Шесть коек. Там я совсем недавно говорил с кожевником о том, что через неделю снимем камень.

В крыле было темно от пыли. Она стояла столбом, известковая, седая, и в ней метались фонари. Я вошёл и остановился на два счёта, потому что первое, чего требует такое место, — это чтобы вошедший поглядел, а не кинулся.

Потолок над дальним концом палаты осел.

Не рухнул, а именно осел, и я это разглядел сразу. Свод просел углом, выпустив вниз кирпич, штукатурку и пыль, и одним краем лёг на койки. Над ним чернела дыра в чердак. Балка, шедшая поперёк, выдержала и держала теперь всё, что на неё навалилось, и держала она это на одном честном слове.

— Все вон отсюда! — заорал я. — Кто ходит, выводите ходячих! Никому наверх не лезть, на чердак не соваться, под балку не входить!

— Барин, там…

— Вижу. Фонари сюда, все, какие есть. Плетнёв!

Он прибежал через минуту, взъерошенный.

Ходячих вывели за три минуты, и остались двое.

Первый, кожевник, тот самый, с которым я толковал про камень, лежал с краю, и ему повезло. Кирпич засыпал его до пояса, а грудь и голова остались чистыми. Он ругался, и по тому, как громко, я понял, что он в порядке.

Второй был хуже.

Мужик из слободских, сорока лет, поступивший ко мне неделю назад с застарелой раной на голени. Его придавило балкой поперёк обеих ног, ниже колен, и лежал он тихо, и глядел в потолок.

— Давно лежит? — спросил я служителя.

— Так с шести часов, барин. Как обвалилось, так и лежит. Мы бы вынули, да боялись, что вся эта штука поедет.

Я поглядел на часы.

Половина девятого.

Два с половиной часа.

И вот тут у меня внутри всё похолодело, потому что я понял, с чем имею дело, и понял, что самое опасное у нас ещё впереди.

Когда человеку надолго придавливает мышцы, придавленное мясо умирает. Оно тихо распадается там, под грузом, и покуда груз лежит, вся эта отрава заперта в ноге, как в мешке, потому что кровь через сдавленное место не ходит.

А в ту минуту, когда мы груз снимем, мешок развяжется. Всё, что накопилось за два часа, разом хлынет в кровь, и человек, который улыбался и благодарил, через час начнёт умирать. Сердце сорвётся с ритма, почки встанут, и к утру его не будет.