Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 2 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Плетнёв приехал через двадцать минут, с моим ящиком, и с порога всё понял.

Он оглядел Шамшева, бритву в руке Терентия и всё, что я разложил на верстаке, и лицо у него сделалось белым.

— Михайло Алексеевич… Вы что же… голову?

— Голову.

— Да он же… — Плетнёв задохнулся. — У него череп целый! Вы его вскроете, и он умрёт, и что тогда?

— А если не вскрою, он умрёт через два часа наверняка.

— Так может, само…

— Не само, Алексей Иванович. — Я повернулся к нему. — Само не рассосётся. Кровь эта стоит и давит, и чем дольше стоит, тем меньше мозга под ней останется живого. Он и так уже час лишний лежит.

Плетнёв стоял, комкая шапку.

— Меня спросят, — проговорил он наконец. — Меня спросят, отчего я не отговорил.

— И ты скажешь, что отговаривал, и это будет правда. Вот лист, он подписан, ты можешь подписать тоже, а можешь не подписывать, и я на тебя не обижусь.

Плетнёв взял перо.

Руки у него дрожали, подписался он криво и потом долго глядел на собственную подпись, а я на него.

— Что мне делать? — спросил он.

— Считать дыхание. Как я тебя учил. Ты у меня нынче единственный, кто это умеет.

* * *

Мастерская Шамшева стала операционной за полчаса.

Верстак стоял под окном, на самом светлом месте. Мы оттащили его в сторону и накрыли под инструмент, а на то место поставили стол, сколоченный из двери на козлах, головой к окну. Свечи я велел вынести все до одной, и лампаду из угла тоже, как тогда с Тарасом. Пары эфира вспыхивают от свечи через пол-аршина и стелются по полу, так что в комнате с открытой склянкой огню не место. Горн с утра стоял холодный, раздувать его было некому.

Зимнего света мне было мало, и я добрал его железом. Кузьма снял с полки лист белой жести, встал сбоку и ловил им окно, бросая свет прямо в рану, туда, где мои же руки давали тень.

Печь протопили загодя, до духоты, потому что открытый череп остывает быстро, а остывший мозг потом мстит. Воду кипятили в двух котлах. А прежде чем я откупорил склянку, Терентий выгреб из печи угли в железное ведро и вынес во двор. Кирпич держит тепло полдня, этого хватало с запасом.

В одном тазу я развёл известь крепко, для рук, во втором слабо, для промывания.

Инструмент я разложил сам.

Трепан я нашёл в третьем ящике, там, где Шамшев его и держал. Он сам его сделал не так давно, по моему чертежу, для вдавленных переломов, и с тех пор он ни разу не пригодился. Коловорот с ручкой, три сменные коронки, зубчатые, и центральное сверлице, чтобы корона не гуляла по кости.

Я взял его в руки, и руки мои его узнали.

Вот тут со мной случилось то, чего я не ждал и о чём после думал не раз.

Полтора года я лечил лихорадки, вправлял кости, варил известь, спорил о корпии и учил лекарей и простых мужиков мыть руки. Я делал нужное дело и делал его хорошо. Но всё это время я был лекарем общего толка, тем, кем в моём веке становятся после института и до специальности.

А специальность у меня была одна.

Несколько десятков лет. Черепа, мозг, сосуды, гематомы и та особая тишина в операционной, когда идёшь к тому, к чему идти страшно. Я знал это ремесло так, как знают родной язык, и полтора года молчал на нём, потому что говорить было не с кем и не о чем.

И вот оно понадобилось.

— Бреем, — сказал я.

Терентий по моему слову брил Шамшеву голову справа, широко, от уха вверх и назад. Брил чисто, не спеша, и на моих глазах ни разу не порезал, хотя брил лежачего, что умеет не всякий цирюльник.