Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 106 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Тут меня и нашёл штаб-лекарь Гюбнер.

Был он сухой немец лет шестидесяти, ведал лекарской частью всего здешнего лагеря и при армии, как сам мне сообщил, служил сорок лет.

— Господин Салтыков, — сказал он, глядя на моего часового у рощи, — солдат из реки сроду пил. При Суворове пил, при Румянцеве пил. Вы мне весь лагерь на два котелка посадите.

— А вы мне его на кладбище положите, господин штаб-лекарь, — ответил я. — У меня с утра трое с кровавым поносом. Оставите ямы, где они были, и завтра будет десять, а к концу недели сотня.

— Понос в лагере бывает всегда. От сырости и от гнилого воздуха.

— От воды, — сказал я. — От той самой, что течёт мимо ваших ям прямо в солдатские котелки.

Гюбнер поджал губы, и мне стало ясно, что спорить он будет до темноты, а у меня столько времени не было. Тогда я подозвал гвардейцев, которые пришли из роты проведать Сергея и принесли ему запасной мундир. Их я тут же приставил носить воду от рощи.

— Скажите-ка господину штаб-лекарю, братцы, много ли у вас в роте маются животами?

— Никак нет, ваше благородие, — ответил усатый унтер. — У нас их благородие Бутурлин с зимы в каждое ведро соль сыплет, крупицу. Сперва ругались, что вода аптекой пахнет. А нынче соседи к нам ходят просить. У них-то через одного.

Мне вспомнилось, как осенью, за той же шахматной доской, Сергей морщился от аптечного вкуса и пророчил, что солдаты меня за него не полюбят. Готье тогда возразил, что полюбят к весне, когда сосчитают, кто дожил. Выходит, сосчитали.

Штаб-лекарь поглядел на унтера, потом на меня и поджал губы.

— Белая соль, — проговорил он наконец. — Покажите мне, сколько её на ведро.

Показал я ему тут же, у бочонка, и до заката у нижних ям встал уже его часовой.

К полудню раненые пошли через мост так густо, что Юлиус перестал записывать их по одному и стал записывать подводами, сколько людей на каждой. Пакеты таяли у меня на глазах, и к ночи из восьмисот оставалось сто двадцать.

В самую толчею мне принесли солдата с разбитой челюстью. Его уложили на спину, и он захлёбывался собственной кровью и бил руками по земле. Я перевернул его на бок, лицом вниз, пальцем выгреб ему изо рта сгустки и осколки зубов, и кровь пошла наружу. Солдат закашлялся и задышал.

— Глядите сюда все, — сказал я фельдшерам, собравшимся вокруг. — Кто лежит в беспамятстве и при нём никого нет, или у кого разбито лицо, того на спину не класть. Кровь и рвота зальют ему горло, и он захлебнётся у вас на глазах, покуда вы ищете лекаря. Только на бок. Всем ясно?

— Ясно, ваше благородие, — отозвался рябой фельдшер, и по его голосу я понял, что к ночи это будут знать во всех трёх лазаретах.

Поздно вечером, когда поток подвод наконец поредел, Юлиус подсел ко мне у костра. Руки он перед тем вымыл в известковой воде до локтей, как я его учил, и сидел молча, глядя в огонь.

— Помните, Михайло Алексеевич, в Дерпте я вас спросил, что делать, ежели раненых привезут разом две сотни, а лекарей при них двое?

— Помню.

— Вот и привезли. — Он усмехнулся одними губами. — Тысячу.

— И что ты делал?

— То, что вы мне тогда сказали. — Юлиус достал из-за пазухи книжечку, ту самую, дерптскую, и раскрыл её на заломленной странице. — Разбирал на три части. И работал в первую голову с теми, кто нынче умрёт сам, а с моей помощью выживет.