Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 9 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Так поясните же! — попросил Лемке.

Я обвёл свою команду взглядом. А затем сказал:

— Белильщик знает, что эта соль делает с холстом. Выедает грязь и серость, да так, что после неё полотно хоть к государю на стол. А теперь слушайте, чего белильщик не знает. Та же самая грязь, только живая, сидит в гнилой воде, на грязных руках, в смраде отхожих мест и лазаретов. Её не видно глазом, но она есть, и она убивает. Так вот, господа. С этой живой грязью белильная известь делает ровно то же, что с серым холстом. Выедает подчистую.

Гул стих. Лемке медленно опустился обратно на лавку.

— Откуда сие известно? — спросил он совсем другим голосом.

— Оттуда же, откуда проба на кору и счёт дыхания при эфире. — Я не стал вдаваться, и он не стал переспрашивать, у нас это было давно уговорено. — Известно твёрдо. А чего я не знаю, то мы с вами проверим здесь, на дворе, прежде чем я повезу это армии.

— И много ли её надобно везти? — Порфирий Саввич уже держал карандаш наготове.

— В том и сила, что мало. Щепоть на ведро воды, и вода станет злее всякой заразы. Фунт на бочку. Армии на месяц достанет того, что уместится на двух подводах.

Ртищев присвистнул. Мироныч поскрёб в затылке и высказался при мне:

— Ежели соль такая злая, то как её самою возить, чтоб подводу не съела?

— Вот это первый дельный вопрос за вечер, — сказал я. — В сухом виде она смирная, лишь бы вода не попала да солнце не пекло. Бочонок, просмолённый изнутри, крышка на вар. А теперь второй вопрос, и он главный. Покупать её у англичан я не хочу, дорого и долго. Мы сварим свою.

И мы стали варить.

Наука тут, ежели глядеть из моего века, умещалась в три строки. Соль, купоросное масло и чёрный марганцевый камень, нагретые вместе, отдают жёлто-зелёный удушливый дух. Дух этот пропускают в гашёную известь, а та его выпивает, становясь той самой белильной солью.

Всё.

Господин Бертолле проделал это во Франции двадцать лет назад, англичане поставили на поток, а до русской армии оно так и не доехало.

На деле три строки обернулись тремя днями, и дни эти я запомню.

Купоросное масло нашлось у Лемке, соль была своя. За чёрным марганцем поехали к стеклодуву Акиму Фадеичу, который дует нам градусники, и тот выдал полпуда, ворча, что этим камнем он стекло от зелени чистит и на всякие глупости не напасёшься. У него же взяли гнутые стеклянные трубки. Гашёной извести Мироныч привёз со стройки целую бадью.

— В конторе варить не станем, — объявил я, когда всё свезли. — И в мастерской не станем. Ставим под открытым небом, за котлами, и работаем только по ветру.

— Это отчего же? — удивился Мироныч. — Дождь пойдёт, всё размочит.

— Оттого, Евсей Мироныч, что дух, который пойдёт из горшка, есть яд. Он жжёт глаза, рвёт грудь и ест лёгкие. Хлебнёшь полной грудью, сляжешь, а хлебнёшь крепко, помрёшь, и я тебя не вытащу. Дождь мы переждём. А вот лёгких новых я никому не вставлю.

Мироныч перевёл взгляд с меня на горшок и обратно. И молча перенёс треногу ещё на десять шагов дальше от мастерской.

Первая варка стала уроком на всю жизнь.

Ветер, с утра тянувший ровно, к полудню перекинулся, и жёлто-зелёный дым от реторты поволокло прямо на нас вместо поля. Я успел крикнуть, и все шарахнулись, а Мироныч успел глотнуть немного дыма. Кашлял он потом час, с надрывом, со слезами, и я поил его тёплым молоком с содой.