Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 10 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Про молоко здесь знали и без меня, старое средство при удушливых работах, но мне-то следовало поставить дело так, чтобы оно не понадобилось вовсе.

Ко второй варке мы поумнели.

Реторту взяли глиняную, потому что дух этот ест железо, как я ем кашу. Трубку от неё пустили стеклянную, длинную, с наклоном вниз, потому что дух тяжёл и стелется понизу, это надобно было помнить всякую минуту. Ящик с гашёной известью накрыли крышкой с одним отверстием, и Мироныч мешал известь лопатой на длинном черене, стоя спиной к ветру, с мокрой тряпицей на лице. Мокрая тряпица держит этот дух, сухая нет, и это я велел записать особо.

Перед второй варкой Ртищев по моей просьбе построил всех причастных у котлов, как строил когда-то караулы, и я проговорил порядок вслух, по пальцам.

— Работаем по ветру и только по ветру. Тряпица на лице мокрая. Высохла — отошёл и намочил. Дух тяжёл, стелется понизу, оттого не наклоняться к трубке и к ящику, хоть бы там золото лежало. Закашлялся, отходишь на двадцать шагов, дышишь, пока не отпустит. И молоко в кувшине стоит вон там, под рогожей. Кому непонятно?

— Понятно, — ответили нестройно.

— Евсей Мироныч, тебе особо понятно?

— Мне, барин, теперь понятней всех, — просипел Мироныч, и подмастерья заржали, а он погрозил им лопатой.

К вечеру второго дня он был готов. Белый, чуть сыроватый порошок с тяжёлым, колючим запахом, от которого у ворот расчихался Ртищев, хотя стоял в двадцати шагах.

— И это оно? — Шамшев потрогал бы пальцем, да я перехватил его руку.

— Голой рукой не трогать никому. Разъест. Ложкой, лопаткой, в перчатке. Это оно, Порфирий Данилович. А теперь глядите пробу.

Я заранее придумал пробу, понятную всем — от Лемке до последнего подмастерья.

Из гнойной палаты двора принесли мне ведро воды, в которой сутки мокли снятые повязки. Вонь от ведра стояла такая, что подмастерья держались поодаль, а Мироныч выразился в том духе, что этакое и на скотном дворе не всякий день унюхаешь.

Я взял лопаткой щепоть белого порошка и высыпал в ведро. Размешал палкой. Отступил.

— Считайте до ста, — сказал я.

Считали вслух, хором, как дети, и я считал со всеми. На счёте семьдесят Мироныч потянул носом. На счёте сто потянули все.

Вони не было, и я, признаться, выдохнул. От ведра пахло резко, чисто и странно, как пахнет после грозы у реки, и запах гнили ушёл из этого ведра весь, до последнего следа, как его и не было.

— Свят, свят… — Мироныч перекрестился лопатой, спохватился и перекрестился рукой.

— Никакой святости, Евсей Мироныч. Одна химия. — Я поднял ведро повыше. — Запомните все, что вы сейчас видели. Вонь — это флаг, который выкидывает живая гниль. Сбили вонь, значит, побили гниль. В этом ведре только что умерло всё, что могло бы жить в ране, в кишках и в колодце. Вот с этим мы и поедем на войну.

Штосс, стоявший всё это время с тетрадью, внёс в свой лист время, меру и счёт до ста. Лемке смотрел на ведро влюблёнными глазами и бормотал что-то по-немецки. А я глядел на белый порошок в ящике и думал о том, что в моём веке этим порошком хлорировали воду для миллионов, мыли родильные дома и остановили не одну холеру.

До всего этого отсюда было полвека, и знал об этом я один. А до бочонка, просмолённого изнутри, три дня работы.

— К сентябрю, — сказал я, — варим двадцать бочонков. Порядок варки Иван Георгиевич запишет набело, в трёх списках. И первый лист повесим у котлов, чтобы всякий, кто станет варить после нас, начинал с мокрой тряпицы, а не с молока с содой.