Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 82 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И что ежели я отдам его этому усталому честному человеку, тот отнимет ногу, и Павел будет жить.

Одноногим капитаном при московских складах.

— Слушайте меня, — сказал я громко, так, чтобы слышали все в комнате. — Оперировать буду я. При свидетелях. Счёт дыхания ведёт Алексей Степаныч Никитин, и у него есть право остановить меня в любую минуту, ежели он увидит, что я тяну или что у меня дрожит рука. Алексей, ты понял?

Никитин побледнел.

— Михайло Алексеевич…

— Ты понял?

— Понял, — сказал он. — Остановлю.

— Вслух повтори, при всех.

— Остановлю, — повторил Никитин громко. — Ежели рука дрогнет, остановлю и доделаю сам.

Полковой лекарь выслушал нас и вдруг снял шапку.

— Господи, — сказал он. — Нет, я останусь поглядеть.

Дальше пошла работа, и я расскажу о ней коротко, потому что в ней не было ничего, чего я не делал прежде.

Мыли руки в известковой воде, все трое, по локоть, с щёткой. Эфир я отмерил сам, последнюю склянку. Никитин сел у изголовья с часами и начал счёт.

Я снял закрутку под пальцем, нашёл сосуд и перевязал его шёлком выше и ниже, и кровь встала, и не понадобилось ни калёного железа, ни того ужаса, который в этом веке зовут прижиганием.

Вычистил рану. Вынул осколки, все, какие нашёл, и искал дольше, чем искал бы у чужого, и вот тут поймал себя за руку сам.

— Алексей. Я тяну?

— Тянете, — сказал Никитин, не поднимая головы от часов. — Две минуты как.

— Благодарю.

Я закончил.

Отломки я сопоставил по длине, проверил дважды, промыл известковой водой, оставил в ране фитиль для оттока и наложил гипсовый жёлоб от стопы до паха, с окном над раной, чтобы перевязывать, не трогая кости.

Вся работа заняла сорок минут.

Когда я снял тряпицу с его лица и Павел задышал сам, я сел на пол рядом с ним и минуты две ничего не делал.

Полковой лекарь стоял над нами и смотрел на белый камень, застывающий на ноге.

— Держать станет? — спросил он тихо.

— Станет.

— А гниль?

— На то окно, — сказал я. — Гляжу всякий день, промываю, меняю. Ежели пойдёт, увижу первым.

— Научите, — сказал он.

Не попросил. Сказал.

— Научу, — ответил я. — Нынче ночью, когда развезём. Приходите, покажу на другом.

К ночи всё стихло.

Французов отбросили. Наши перешли в наступление и оттеснили их по всей линии, и уже к вечеру по городу пошло слово «победа», и в него хотелось верить, потому что за сутки на этом берегу не было ни одного доброго слова.

Я сидел на крыльце в темноте, когда во двор въехал Виллие.

Он слез с коня сам, тяжело, и я понял, что он сутки в седле.

— Живы, — сказал он, оглядев меня. — Мне доложили про мост. И про двор ваш доложили.

— Кто доложил?

— Все, — коротко сказал Виллие. — В таком деле, Салтыков, всё, что случилось, к вечеру знают все.

Он прошёл в дом, обошёл комнаты, оглядел лист у входа и вышел обратно.

Я подал ему счёт.

Триста девять принято, восемнадцать умерли. Отнятых конечностей девять, и все девять по случаям, где я отнять был обязан.

Виллие читал мой лист долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочесть три строки.

— В прошлую кампанию, — сказал он наконец, — при таком числе раненых и при такой дороге я хоронил сотню. Сотню, сударь. И полагал, что это хорошо.

Он сложил лист и убрал его во внутренний карман, а не отдал мне, и я отметил это отдельно.

— Отдыхайте нынче, — сказал он. — Спите сколько дадут. А завтра поутру мне нужен будет ваш ответ на одну вещь.