Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 81 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Сколько это длилось, не знаю. Мне казалось — полчаса.

После мне сказали, что минут семь.

Свои подошли ко мне с двух сторон разом. Караул от моста и полурота откуда-то сверху, от костёла. Французов взяли в клещи в узкой улице, и всё кончилось так же быстро, как началось.

Я стоял посреди двора, держа шпагу деда в правой руке и пустой пистолет за ствол в левой, и меня трясло, и остановить это я не мог минуты три.

Потом обернулся к дому.

Стены целы, окна целы, дверь не тронута.

Три сотни моих людей оставались внутри, на своих местах, и большинство даже не поняло толком, что произошло во дворе.

— Все живы? — спросил я, когда голос вернулся.

— Двоих поцарапало, — доложил Никитин, дыша, как загнанный. — Возчику плечо распороли. Юлиусу ухо.

— Юлиус, покажи ухо.

Немец показал ухо и осведомился по-французски, могу ли я зашить его так, чтобы девицы в Дерпте ничего не заметили.

И вот тут мы все засмеялись и смеялись, кажется, слишком долго.

А потом я вытер шпагу, поставил её в угол и пошёл работать, потому что во дворе стояли четыре подводы, приехавшие, покуда мы дрались.

* * *

Павла привезли в шестом часу, когда начало темнеть.

Я узнал о том заранее, потому что рябой, разбиравший подводу, вдруг замолчал на полуслове и позвал меня по имени, а не по званию.

Он лежал на соломе, серый, с закруткой на бедре, наложенной высоко и правильно. Мундир на нём разрезали. Правое бедро ниже середины было разворочено, и сквозь кровь я увидел то, что и ожидал увидеть по цвету и по положению ноги.

Кость перебита. Раздроблена пулей, с осколками.

— Живой, — сказал он мне сквозь зубы. — Не радуйся.

— Молчи.

Я работал руками и считал глазами. Закрутка стоит уже треть часа, значит, наложили сразу. Нога ниже перелома тёплая, пальцы шевелятся, жила на стопе бьётся. Крови он потерял много, но не столько, чтобы уже уходить.

— Кто вязал?

— Мои, — выдохнул Павел. — Носильщики. Как ты учил. Я им сам орал, чтоб не таскали, а вязали и клали за плетень.

Полковой лекарь, приехавший с той же подводой, подошёл и заглянул мне через плечо.

Немолодой, усталый, с руками по локоть в чужой крови. Человек, который в этот день сделал больше, чем я.

— Отнимать, — сказал он. — Выше колена. Нынче же, покуда он в силах.

И по всем правилам этого века он был прав.

Раздробленное пулей бедро в декабре шестого года означает одно, и я это знал не хуже него. Через три дня начнётся гниль, через пять — антонов огонь, через неделю человека не станет. Отнять ногу нынче — значит дать ему случай. Всякий лекарь в этой армии сделал бы то же самое, и сделал бы правильно.

— Не отнимаем, — сказал я.

Лекарь перевёл взгляд с меня на Павла и обратно.

— Вы его знаете?

— Это мой брат.

— Тем более отнимайте, — сказал он жёстко. — Или дайте мне. Вам нельзя.

И вот тут он попал в самое больное, потому что был прав второй раз подряд.

Родню не оперируют. Это правило моего века, и держится оно не на суеверии. При родном человеке у лекаря дрожат руки, и он делает две вещи, каждая из которых убивает. Он тянет, когда надо резать. И режет меньше, чем надо, потому что жалеет.

Я стоял над братом и чувствовал всё это в себе целиком.

А ещё я знал то, чего не знал ни один человек в этом доме. Что раздробленную кость можно сложить и удержать. Что кровь останавливают перевязкой сосуда, а калёное железо тут ни к чему. Что рану можно вычистить и промыть известковой водой. Что у меня есть эфир, а у него есть время.