Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 120 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Не выйдет из меня, ваше благородие, — сказал он, размазывая слёзы. — Отпустите вы меня, я в деревню пойду.

— Гаврила. Встань.

Он встал.

— Погляди на меня. Ты знаешь, отчего у тебя не выходит?

— Оттого, что дурак.

— Оттого, что ты хочешь сделать хорошо, — сказал я. — Ты, когда берёшься, о деле не думаешь. Ты думаешь, как бы не осрамиться. А руки, братец, это чувствуют лучше головы. Оттого они у тебя и трясутся.

Гаврила оглядел меня недоверчиво.

— И как же быть?

— А ты перестань стараться. Делай медленно и плохо, я разрешаю. Мне не нужно, чтобы ты сделал быстро. Мне нужно, чтобы ты сделал верно и с десятого раза. Понял?

Не понял он ни черта, разумеется, зато на другой день стал делать медленнее, и у меня на глазах вышла у него первая правильная закрутка.

А второй занимал меня совсем иначе.

Звали его Терентий, был он из тех, кого мне прислал Голиков из Вильны, лет сорока с небольшим, молчаливый, с тяжёлыми руками и с лицом, по которому ничего не прочтёшь.

У него выходило всё.

С первого раза, ровно, и объяснять ему не приходилось.

Он правильно взял закрутку в первый же день, хотя я ещё не показывал, как её крутить. Он подходил к лежачему с той стороны, с какой надо, и делал это не задумываясь. На второй неделе, когда я укладывал показательную повязку на ногу и заговорился с мужиками, он молча подвинул мне под пятку скатанное полотно, потому что иначе нога лежала неверно.

Я в тот раз обернулся и оглядел его с ног до головы.

— Ты где это видел, Терентий?

— Да так, ваше благородие. — Он опустил глаза. — Показалось, что так сподручнее.

Показалось.

Я эту подкладку под пятку показывал за полтора года троим. Никитину, Юлиусу и рябому. Это не покажется человеку, который до того таскал мешки. Её знает тот, кто уже клал такие повязки, и клал не один год.

Я его не спросил.

И не забыл. У человека, который молчит о своём прошлом, для молчания обыкновенно есть причина, и лезть в неё раньше времени значит потерять человека. А человек мне был нужен: из двадцати он был лучшим, и с большим отрывом.

Записал себе и оставил на потом.

А в середине февраля вышел манифест.

Государь учредил знак отличия Военного ордена, и я прочёл манифест дважды. Серебряный крест на георгиевской ленте, для нижних воинских чинов, за храбрость против неприятеля. Первая награда в истории этой империи, которую может носить рядовой солдат, а вовсе не дворянин и не офицер.

Петербург обсуждал это при мне неделю. В гостиных спорили, не уронит ли сие достоинство ордена. В офицерских собраниях толковали, что теперь мужик станет ходить с крестом, и одни возмущались, а другие, из тех, кто нюхал порох, отвечали им коротко и по существу.

А ко мне через два дня пришёл ответ из ведомства на мои двадцать одно представление.

Я вскрыл пакет и прочёл.

Шестеро, стоявшие со мною во дворе при мызе с ружьями, признаны достойными и представлены к рассмотрению, прочёл я. Ещё двое, подлекарь Мохов и фельдшер Ситников, представлены к медали за усердие по службе.

Остальные тринадцать отклонены.

И вот тут я дочитал до строки, ради которой всё и затевалось.

«Понеже означенные люди, состоя при госпитальной части в звании служителей и вольнонаёмных возчиков, действий против неприятеля не производили, к награждению знаком отличия Военного ордена представлены быть не могут».