Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 117 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Елизавета Юрьевна…

— Помолчите, я не закончила. — Она подняла ладонь. — Я знаю, что вы сейчас скажете. Что не берёте одолжений, что предпочитаете казённым порядком и что не желаете быть должным. Мне Анна Гавриловна и это про вас рассказала.

Анны Гавриловны тем временем с нами не было. Она оставилась нас, чтобы мы могли поговорить наедине.

— Так к чему вы ведёте? — уточнил я.

— Так вот, сударь. Это не одолжение. — Веженская подалась вперёд. — Это долг. Мой. И покуда вы его не востребуете, я хожу должницей, а я этого не люблю. Сделайте милость, дайте мне когда-нибудь с вами расплатиться.

Крыть было нечем.

— Хорошо, — сказал я. — Напишу.

— Вот и славно.

Дальше мы говорили о пустяках, и в этих пустяках я и услышал то, за что ухватился.

Речь зашла о её доме, и она пожаловалась, между прочим, на родню.

— Третий год требуют бумаги покойного мужа. Пишут вежливо, приезжают ласково, а суть одна: отдайте нам конторские книги и переписку. Будто бы для памяти о дорогом дядюшке.

— А он кем был, ваш покойный муж?

— Служил по комиссариатской части, — сказала Веженская равнодушно. — Немолод был, старше меня много. Тридцать лет просидел на сукне, коже и провианте, умер восемь лет назад, и после него осталось два сундука бумаг, которые никто не разбирал, потому что некому.

Я слушал и глядел в окно, чтобы она не увидела моего лица.

Тридцать лет по комиссариатской части. Сукно, кожа, провиант. Два сундука бумаг, переписки и конторских книг, которых не разбирал никто. И родня, которая третий год ласково просит их себе.

— И что же, не отдаёте?

— Не отдаю, — сказала она. — Из упрямства. Мне их и глядеть незачем, я в этом ничего не смыслю, а им, выходит, зачем-то надо.

— Не отдавайте, — сказал я.

Веженская уставилась на меня очень внимательно.

— Вы что-то знаете, сударь?

— Ничего я не знаю, Елизавета Юрьевна. — Я сказал это ей в глаза, и это была чистая правда. — Знаю одно правило. Ежели у человека третий год ласково просят бумаги, которых он сам не читал, то бумаги эти чего-то стоят. И читать их надобно раньше, чем отдавать.

— Сударь, я в них не пойму ни строки.

— И не надо. — Я поднялся. — Просто не отдавайте. А придёт время, я вас, может статься, попрошу их показать. Вы ведь сами сказали, чтобы я просил прямо.

Она медленно улыбнулась.

— Вот. Уже лучше. Просите.

* * *

Гвардия выступила в феврале.

Полки шли через город, играла музыка, народ стоял вдоль улиц, и Дарья Гавриловна при мне опять собирала корзины, которых хватило бы на осаду небольшой крепости. Всё было как в прошлый раз, только Сергей уезжал другим человеком.

Разговор у нас вышел накануне, вечером, в его комнате, где он укладывал вьюки.

Я принёс ему то, ради чего пришёл. Перевязочный пакет из первой нашей сотни, зашитый в вощёную бумагу, с печатью двора.

— Это что?

— Это, Сергей Петрович, нынешнее моё изобретение. Внутри холст, проваренный и высушенный, корпия и тесьма. Всё чистое, руками не тронутое. Носи в ранце.

Он повертел пакет в руках.

— А открывать как?

— Надорвёшь по нитке, вот тут. Только не заранее и не из любопытства, иначе вся польза пропадёт. — Я сел на его сундук. — И слушай главное. Пакет этот не для тебя.

— А для кого же?

— Для того, кто над тобой нагнётся. — Я повернулся к нему. — Ты, положим, лежишь и памяти в тебе нет. К тебе подбегает солдат с грязными руками и начинает рвать на бинты свою рубаху, которую он не менял три недели. И вот тут ты, лежачий, уже ничего сделать не можешь. А пакет у тебя в ранце может. Он ему даст чистое.