Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 77 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Замок на шкафу всё-таки стоял. Барон, поворчав тогда на мою мнительность, велел его поставить и мне об этом не сказал ни слова, чтобы не признавать мою правоту вслух.

Склянку я нашёл на месте, на второй полке, там, где ей и положено стоять. Ярлык мой, почерк мой, пробка притёрта, всё ровно так, как я оставил.

Пробу я сделал тут же, на подоконнике, теми средствами, что были при мне. Крепость выходила втрое против прописанной, и ошибки тут быть не могло.

И вот тогда я задал себе вопрос, который сперва показался мне глупым.

Зачем ломать шкаф?

Если хотели отравить барона… Не проще ли было сделать это иначе?

Наперстянка не редкость. Сушёный лист есть у всякого аптекаря, стоит он дёшево, и никто не станет лезть в чужой дом с долотом ради того, что можно купить.

Ответ пришёл ко мне через минуту.

Отравителю не нужен был яд. Яда в этом городе довольно на любой вкус.

Ему нужна была именно эта склянка, с моим ярлыком, с моим почерком и с моей мерой на боку. Купи он наперстянку в аптеке, покупка легла бы в аптечную книгу, а барон умер бы от неизвестной причины, и всякий сказал бы, что старика хватил удар. Никакой пользы.

А так барон умирал бы от лекарства Салтыкова. При сотне свидетелей, посреди вечера, устроенного в пользу заведения Салтыкова. И к утру весь Петербург повторял бы одно и то же. Молодой лекарь уморил своего патрона собственным зельем.

Значит, барон Бутурлин им был не нужен вовсе. Он оказался просто удобен, будучи стар и хвор сердцем. К тому же — находился под моим наблюдением.

Целью было моё имя, и бить в него собирались через людей, которых я лечу.

* * *

За Рогатку я приехал уже засветло.

Сарай стоял чёрный, крыши на нём не было вовсе, задняя стена прогорела насквозь, и от него ещё тянуло горячим. Двор был мокрый и затоптанный, всюду валялись багры, вёдра и обгорелые доски.

Ртищев встретил меня у ворот, чумазый, с обгоревшим краем плаща, и доложил коротко, как докладывают старшему офицеру, хоть я таковым и не являлся.

Все были живы. Кондрата вынес Сергей Петрович на себе, Устина вынес караульный Фома и обжёг при этом обе руки, но обжёг несильно, я поглядел его первым делом и перевязал сам. Бочонок со спиртом откатили за ворота прежде всего прочего, и оттого сарай сгорел, а двор уцелел. Куб залили, и медь не повело. Мироныч со слобожанами пришёл с баграми через четверть часа после начала.

— Загорелось с задней стены, — сказал Ртищев. — Там ни печи нет, ни фонаря, и ходить туда некому. Я поглядел на рассвете. Трава у забора вытоптана в двух местах, и с той стороны в заборе доска отходит.

— Стало быть, подожгли.

— Выходит, что так. — Он помолчал. — И вот ещё что, Михайло Алексеевич. Касаемо моего журнала… Тут вот как вышло, смотрите. — И он вынул из-за пазухи ту самую тетрадь, которую завёл у ворот и в которую записывал при мне всякого въезжающего. — Извольте поглядеть. Вот, вот и вот. Чужой человек проходил вдоль забора трижды за неделю. И всякий раз промеж восьми и девяти вечера, когда караул меняется. Я это отметил, ибо странно мне показалось, что человек ходит и не заходит.

Тетрадь я взял и подержал в руках, соображая.

Ртищев поработал хорошо. Смогу выцепить подозреваемого.

— Приметы записали?

— Записал, как сумел. Роста среднего, в сером кафтане, картуз надвинут. Больше ничего, темно было.