Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 68 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

За спиной у меня скрипнула дверь.

— Заперто уже, — сказал я, не оборачиваясь. — Ежели по делу, приходите поутру.

Ответа не последовало. С порога потянуло, и я тут же узнал этот запах. Только на этот раз это были отнюдь не духи.

Запах знакомый. Из прошлого моего клинического случая. Как же давно я его не улавливал…

А потом за спиной у меня заговорили.

— Ну вот и я, Михайло Алексеевич, — сказал знакомый сиплый голос. — Вы ж сам велели вас сыскать. Я и сыскал. Что дальше?

Голос я сразу же узнал. И вспомнил всё разом.

Была прошлая осень, ночь у ворот на Сергиевской и фонарь, а под фонарём стоял человек, приставленный ко мне хозяином-шулером поглядеть, не собрался ли должник в бега. Тогда с моего предшественника хотели взять полторы тысячи рублей. И всё из-за краплёной колоды.

Этот, с рубцом через левую щёку, глядел на меня и усмехался. Помню. В тот момент я уже оказался в этом времени.

Тогда я прочёл лицо этого человека и очень быстро. А затем выложил ему про печень, про желтизну в белках, про ночной зуд и про ноги, которые к вечеру пухнут.

Он спросил, можно ли поправить нутро, и я ответил, что можно, ежели бросить вино.

А после был трактир, и он шёл на меня с ножом, и не дошёл. И когда всё кончилось, я положил перед ним бумажку с режимом и сказал сыскать меня в Мариинской, потому что таких, как он, я тоже лечу и денег не беру.

Бумажку он тогда взял двумя пальцами. И подсказал мне идти задами, чтобы за углом не порезали.

Тем мы тогда и разошлись, и с той поры я его не видел.

Он сейчас стоял у притолоки, и в свете лампы было видно всё, чего я не хотел бы видеть. Кожа стала густо-жёлтой, с зеленью, куда хуже прежней восковой, и белки пожелтели сплошь. Скулы обтянуло, а живот под кафтаном стоял бочонком, чего не бывает у худых людей просто так.

— Здравствуй. Проходи, садись к свету.

— Здравствуйте, Михайло Алексеевич. — Он снял шапку и сел на самый край табурета, как садятся в чужом доме. — Вы уж простите, что поздно. Я днём не ходок стал.

— Как зовут-то тебя? Мы ведь так и не познакомились.

— Устин, — он подумал и добавил. — Устин Ларионов сын. Отца моего никто уж и не помнит, а всё ж отец был.

— Михайло Алексеевич Салтыков, — я подвинул лампу. — Рубаху задирай, Устин. Ложись вон туда.

Устин лёг, и я стал глядеть, и с каждой минутой понимал, как сильно ему стало хуже. Дотянул… Есть такой тип пациентов, которые тянут до тех пор, пока совсем уж худо не станет.

Живот у него был полон воды, я стучал пальцем по животу и слышал глухое там, где должно быть звонкое, а под ладонью переливалось. Печень ушла глубоко под рёбра, и край её, который я нащупал, был твёрдый и бугристый. Ладони были красные, ровно ошпаренные, а на груди и на плечах сидели паучки лопнувших жилок, каких прошлой осенью ещё не было.

Ноги ниже колен я мял пальцами, и ямки от пальцев стояли долго.

В моём веке это называлось циррозом, причём довольно тяжёлым. И говорить тут было почти не о чем. Печень его превратилась в рубец, и никакого способа сделать из рубца обратно живую ткань не изобретут ещё двести лет. А вода в животе и паучки на груди означали, что кровь давно ищет обходные пути, и однажды один из этих путей порвётся.

Я ведь обещал ему годы жизни, и он почти полгода это игнорировал.