Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 67 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Двое из четверых уехали довольные, потому что товар у них оказался честный. У других двоих, к сожалению, хинин оказался разбавленным.

А на восьмой день приехал Лемке, и был бледный. Я уж было напрягся. Как бы мой партнёр снова не свалился с сердцем.

Но на этот раз аптекарь держал себя в руках.

— Читайте, — сказал он с порога и положил на стол лист. — По всем лавкам разослано.

Я прочёл и понял, отчего он такой белый. Торговый дом, с которым работает Функ, объявлял, что отныне при всякой продаже хинной коры выдаёт покупателю свидетельство о доброте товара, за собственной печатью и даром.

В мастерской собрались все, кто был на дворе, и говорили разом.

— Даром! — Лемке ходил вдоль верстака. — Герр Салтыков, вы понимаете? Мы даём такой документ за два с половиной рубля. А они задаром! Кто к нам теперь поедет?

— Сбавим до рубля, — сказал Шамшев. — Хоть до полтины. Много ли нам с той пробы.

— Не в цене дело, — отрезал Ртищев. — Тут надо объявить прямо. Напечатать, что свидетельствам ихним веры нет, и по лавкам разослать. Сделать так, как они сами поступили.

— И кто нам поверит? — Лемке всплеснул руками. — Мы лицо заинтересованное!

Штосс сидел над своей книгой и молчал так долго, что все на него оглянулись.

— В девяносто девятом, — сказал он, не поднимая головы, — у нас в полку аптекарь сам себе писал свидетельства на корпию. Бумажка была, печать была, всё по форме. А корпия шла гнилая, из старых тряпок. — Он перевернул страницу. — Из той роты, где ею перевязывали, до Цюриха дошло меньше половины. И бумажки все были в порядке, я их после сам читал.

В мастерской после этого стало очень тихо.

Тут и я поглядел на Ивана Георгиевича по-новому. За полгода он не сказал при мне ни слова, кроме цифр. А тут вдруг заговорил про живых людей.

— Иван Георгиевич сказал главное, — проговорил я. — Продавец, который сам ручается за свой товар, есть вор, обыскивающий сам себя. Всякий из нас это понимает.

— А город не поймёт, — буркнул Шамшев.

— Город поймёт, когда увидит, — заключил я и тут же улыбнулся. — Они молодцы. Сами себе поставили капкан. Вы ещё не поняли? Словами тут проблему не решить. Нам нужен особый случай.

— Какой? — переспросил Шамшев.

— Такой, чтобы их бумага и наша легли рядом на одну и ту же кору, при свидетелях, — сказал я. — Чтобы всякий увидел разом, чего стоит печать торгового дома. Это уничтожит их репутацию.

— А ежели их кора окажется добрая? — тихо спросил Лемке.

— Тогда мы напишем, что она добрая, и подпишемся под этим. — Я поглядел на него. — Адам Васильевич, в тот день, когда мы начнём подгонять пробу под то, что нам выгодно, мы станем вторым Функом, только беднее. Либо делаем пробу честно, либо не делаем вовсе. Репутация и честность — вот, что важнее всего.

Шамшев на это лишь усмехнулся и полез чесать бороду, а Ртищев коротко мне кивнул и что-то себе отметил.

Как именно мы реализуем мой план, я ещё не придумал.

Но пара мыслей у меня уже начала созревать…

Ради денег люди дурят друг друга во все века. Но это всегда можно пресечь, если собрать разом всех, кого уже обдурили.

* * *

Вечером я задержался в мастерской один.

Шамшев ушёл в слободу, караульный обходил забор, и на дворе было тихо, только у печи потрескивало. Я разложил на верстаке чертёж иглодержателя, который Порфирий Данилыч перебивал трижды, и сидел над ним, отмеряя циркулем, спиной к двери.