Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 23 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Герр Салтыков, — заговорил он. — Я обязан вам сказать одну коммерческую вещь, и вы на меня не сердитесь. Медь эту можно продать на лом хоть завтра. Любой медник возьмёт и цену даст хорошую, медь нынче в цене, война. И никто, ни один человек, не спросит, что в ней сидело.

— И она уйдёт в котлы, в самовары, в посуду, из которой будут есть. — Я покачал головой. — Нет, Адам Васильевич. Эта медь не уйдёт со двора ни фунтом, покуда не выжжена и не проверена. Хоть бы мы на ней разорились.

— Я знал, что вы так ответите. — Лемке слабо улыбнулся. — Я обязан был спросить, и я спросил. Теперь второе, и оно хуже первого. Вы понимаете, сколько этой сладкой ртути они успели продать?

Вот он, вопрос, который я гнал от себя весь вечер.

— Считайте вслух. Вы аптекарь, вам виднее.

— Считаю. — Лемке потёр переносицу. — Фунт каломели это тысяча приёмов, ежели класть по-докторски, щедро. Такой куб, при печи и при сырье, даёт за неделю не один фунт. Печь у них встала к марту, гнали они месяц с малым. Ежели сработали хоть десять фунтов, а я полагаю, что сработали больше… — Он замолчал и стал протирать очки полой шубы, долго, тщательно.

Я досчитал за него. Десять фунтов это десять тысяч приёмов. Десять тысяч раз кто-то в этом городе поднёс ко рту ложку с двойной отравой, и часть этих ложек досталась детям, от глистов.

Горло у меня сжалось, и я не сразу смог говорить.

— Под чьими ярлыками это шло?

— Под всякими, откуда мне знать наверняка… — Лемке надел очки. — Только сладкой ртутью в дешёвом ряду у нас торгует Функ. Все это знают. И Красовский на Гороховой лечит ею бедных, кто победнее, тем она первое средство, копеечное. Я вам этого на суде не повторю, у меня бумаг нет. А вам говорю.

— Бумаг нет, — согласился я. — Значит, сделаем бумагу.

Дальше мы взялись за работу. Я соскрёб осадок ложкой в три аптечные склянки, у всех на глазах, не касаясь его ничем, кроме железа. Залил горлышки воском. На каждой Лемке надписал своей рукой число, место и из какого куба взято. Потом сел и под мою диктовку составил бумагу.

Такого-то числа, апреля восьмого дня, во дворе аптеки, в кубе медном перегонном, купленном с казённых торгов, найден осадок, и проба, при нижеподписавшихся учинённая, показала в осадке ртуть. Лемке подписался первым, аккуратно, по-немецки ровно. Мироныч сходил в мастерскую, принёс своё мастеровое клеймо и вдавил его в тёплый воск подле подписи.

Одну склянку я оставил Лемке, в его шкап, под замок. Вторую взял себе. Третью решил свезти барону, в его кабинет, к пистолетному ящику. Порознь, из трёх мест, их уже не выкрасть разом.

В управу я с этим не побегу, это я понимал ясно. Осадок в кубе ещё ничего не доказывает суду, куб краденый, гнать в нём мог кто угодно. Слова тут не помогут. Нужны числа. Счёт склянкам по аптечным книгам, счёт больным, и складывать его придётся тихо и долго. Мне уже показали этой зимой, как бьют по числам. Теперь мой черёд учиться бить так же.

— Горн на Охте истоплю послезавтра, — сказал Мироныч и загасил фонарь. — Платков мокрых припасу. И Тимоху позову поглядеть издаля. Пущай хоть узнает, отчего у него ложка пляшет!

* * *

Следующее утро вышло звонкое. Шла Светлая неделя, звенели колокола и город гудел от заутрени до сумерек. Я шёл за Литейный пешком, подставив лицо солнцу, и думал, что по такому звону хорошо сверять пульс.