Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 21 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Стойте. Слушайте, что из этого вышло.

И я разложил ему, а заодно и Миронычу, ту лесенку, по которой мы с ним лезли прошлой осенью.

Известь живёт недолго. Полежала открытой в лавке полгода, и это уже никакая не известь. Толчёный мел. Связку в коре он не разъедает, хина из неё на волю не выходит и остаётся сидеть в жмыхе. Хоть залей его вином, хоть выпаривай до утра, на дне окажется бурая липкая смола, горькая вполсилы. Ни кристаллов, ни голубого огонька.

Мы с Лемке на этом сели в первый же наш вечер. И встали только оттого, что я растёр щепоть в пальцах, капнул воды и увидел, что она молчит.

— Дык известь лежалая, барин, она что песок, — подал голос Мироныч. — У нас всякий каменщик её на ощупь знает.

— Каменщик знает. А приказчик, который покупает по бумаге, не знает.

Второе я вспомнил уже сам, и вспомнил с досадой.

Зимой, у щели в заборе, Ренар говорил приказчику про кору. Везти сговорено с юга, через Одессу, потому что она вполовину дешевле. И вполовину слабее, как он сам тогда и сказал, посмеиваясь. А следом эти двое потолковали про извёстку, и слово это я пропустил мимо ушей, потому что думал про печь и про свою медь.

Слабая кора и мёртвая известь. Две ошибки одна на другой, и обе на первой ступени.

Печь у них встала к марту, и месяц с малым они, как я себе это представил, грели, мешали, цедили сквозь холст и выпаривали, и всякий раз получали на дне ту самую смолу, которую ни в склянку не положишь, ни на ярлыке не назовёшь. А над ними стоял человек с деньгами, вложивший в этот двор забор, печь, змеевик и краденую медь. И человек этот ждал отдачи.

— Ваша тетрадь вышла им капканом, Адам Васильевич, — сказал я. — Ставили вы его не нарочно, а сработал он лучше всякого замка.

Одно утешение из этого вышло, и утешение немалое. Поддельной моей хины в городе нет. Ни склянки, ни ярлыка с чужой рукой. То, чего я боялся, не случилось вовсе.

А потом утешение кончилось. Потому что куб на сорок вёдер, за который заплачено, стоял под готовой печью и должен был приносить деньги. И они пустили его на то, что умеет гнать всякий лавочник и что продаётся в этом городе всегда.

Лемке сел на колоду у поленницы.

— Меркуриус дульцис… — проговорил он. — Ртуть сладкая. Каломель. Самый ходовой товар, герр Салтыков. Её берут от золотухи, от лишаёв, от французской болезни. Детям дают от глистов. Всякая аптека держит, и моя держала, покуда вы мне не запретили.

— Я помню, что запретил. А теперь слушайте, отчего эта дрянь у них вышла вдвойне дрянью.

И я растолковал им обоим, на пальцах, то, что в моём веке знает каждый врач. Ртуть сладкая сама по себе лекарство скверное. И в медной посуде она к тому же не живёт. Медь тянет из неё чистую ртуть на себя, а взамен отдаёт в снадобье свои соли, зелёные. Оттого и осадок серый с зеленью, оттого и жжение на пальцах.

Они гнали отраву, и отрава у них выходила двойная, ртутная и медная разом.

Мироныч слушал, и лицо его менялось у меня на глазах. Он понял раньше Лемке, и понял через своё ремесло.

— Барин… — Он подошёл к кубу и провёл ладонью над стенкой, не касаясь. — Ртуть ведь медь любит. Она в неё уходит, как вода в песок. И полуду ест. Ежели тут ртуть гоняли зиму, так она нынче не на дне сидит. Она в самой меди сидит. Скреби, хоть до дыр скреби, её оттуда не выскребешь.