Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 26 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Точно, — догадался я. — Четвёртого числа.

— Именно. День, когда Робек подписал твои правила, ты сам сказал. Донос писан седьмым, я на копии видал. — Андрей удовлетворённо улыбнулся. — Стало быть, порядки твои заведены не самовольно. Всё, что после этого числа, есть исполнение распоряжения. А исполнение распоряжения, братец, называется служба, а не самовольство. Донос твой рассыпался на первой же строке.

Я глядел на своего брата и думал о том, что в моём веке этот человек командовал бы юридическим отделом крупной корпорации и стоил бы очень дорого.

— Что от меня сейчас требуется?

— Погоди с этим. Дата закрывает тебе первые пункты, про бельё и про солому. А жалобу про пожертвования она не закрывает.

Тут я выложил то, что написал Штосс.

Андрей внимательно изучил документ, после чего спросил:

— Кто это ведёт?

— Штосс. Один из наших лекарей.

— Передай ему моё почтение.

Таким образом выпутаться из этой ситуации мне удалось благодаря тому, что я ранее помог нескольким людям. Я не сделал их своим должниками, но они сами были готовы поддержать меня в трудную минуту.

Андрей Салтыков, Иван Штосс и, как ни странно, Ефим Скопин.

Документы, которые вёл Ефим, подтверждают, откуда в Мариинскую больницу пришла зараза, и тем самым дают мне основания для введения новых правил.

С помощью Андрея я подал полный набор документов в качестве встречного сообщения.

Что ж, посмотрим, как на это отреагирует Званцев. Но защищаться от его нападок я больше не намерен. Из-за этого его доноса могли пострадать пациенты. Люди, что приехали с войны.

И уж за это он у меня точно поплатится. И скоро.

* * *

К Лемке я вырвался восьмого, впервые с Нового года, и застал во дворе аптеки картину, от которой у меня потеплело внутри.

Двор было не узнать. Пристройку, где осенью лежали дрова, вычистили до кирпича, перекладывали печь, и двое мужиков возили с Невы лёд, синий, колотый, в санях с высокими бортами. Ледник набивали по всем правилам, с соломенными прослойками, и Лемке лично стоял над ямой и командовал укладкой.

— Январь, господин Салтыков! — прокричал он мне вместо приветствия. — Лёд надобно брать в январе, он нынче дешевле грибов, а к лету будет золотой! Я сторговал двадцать возов!

В аптеке он показал мне остальное. Ящик стекла от Акима Фадеича, первый из заказанных, а в нём змеевики, колбы, трубки с притёртыми пробками, всё переложено соломой, всё цело. Он показал мне двух подмастерьев, отобранных из дюжины соискателей: тихого семинариста-недоучку и веснушчатого аптекарского сироту, которые при моём появлении вытянулись, как на смотру.

— Руки у обоих чистые, головы ясные, — отрекомендовал Лемке. — А рты… рты я им сам зашью, ежели что.

А потом мы сели, и он выложил мне беду, которую я уже ждал, потому что хорошие новости в этом веке кончаются быстро.

— Меди нет, господин Салтыков. — Он развёл руками. — Кубы наши стоят на бумаге, а в меди их нет и не будет. Я был у котельного мастера, у лучшего. Он поглядел на чертёж, похвалил и сказал: летом, сударь, и то ежели Бог даст. Казна выбирает всю медь подчистую. Война. Пушки льют, армейские котлы бьют тысячами. Частному человеку меди нынче не продают ни за какие деньги, хоть ты золотом плати.

Вот оно. Полторы тысячи вложены, лёд заложен, стекло пришло, люди наняты, а сердца у завода нет. Куб и есть завод, всё прочее вокруг него только стены.