Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 20 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Вошь. О вреде которой никто не знает.

А дальше по санной цепочке, от соседа к соседу, судя по датам, три недели, тысяча вёрст, и вот она лежит у меня в пристройке и жжёт больше сотни человек.

Я поглядел на него. Давеча он писал письма за неграмотных и обещал выучить безногого гвардейца буквам, а нынче сидел передо мной и своими руками подводил меня к тому, откуда пришла беда, потому что записывал в дороге всё подряд, как приучил его отец-процентщик.

— Ты мне это своей рукой напиши, — велел я. — Отдельным листом. Что до Ковеля горячечных не было. Что в Ковеле подсажена этапная партия из острога числом около тридцати. Что первый горячечный оказался на третий день после Ковеля. И даты, Ефим, даты крупно! Это твоя бумага дороже золота станет.

— Напишу, — он потянулся за пером, и рука его на полпути потянулась к шее.

Почесал под воротом. Коротко, не глядя на меня.

Я сидел и смотрел на эту руку.

— Ефим…

— Что, Михайло Алексеич? — Он уже обмакнул перо.

— Давно чешешься?

Он поглядел на меня с недоумением, потом на собственную руку, и на лице его мелькнуло виноватое выражение.

— Так, а кто ж не чешется? Мы месяц в одном платье. Оно и в бане было, перед праздником ваш Фрол нас гонял… — Он неловко улыбнулся. — Мылся я, ей-богу мылся, и брился, всё как велено.

— Рубаху расстегни.

Он расстегнул. Пуговицы шли туго, пальцы у него были плохо гнущиеся, обмороженные в дороге, и я успел заметить, что при этом он дышал чаще, чем следовало человеку, который просто расстёгивает ворот.

Я поднял свечу.

И тут же поставил её обратно на стол, потому что рука у меня дрогнула.

Значит, и здесь беда. Человек, который так старательно помогал мне в больнице и писал письма вместо других, пострадал.

И у меня нет теперь никаких гарантий, что он выживет.

Сутки я к Ефиму Скопину толком и не подходил, потому что больница в те дни жила как осаждённая крепость, за ним следил Никитин и докладывал мне трижды в день. Пятого января я наконец выкроил себе час и пошёл в пристройку сам.

Мы уже знали его диагноз. Это было очевидно ещё со вчерашнего дня, когда я увидел сыпь.

Он всё же заразился тем же самым тифом.

Ефим лежал в дальнем углу, за рогожей, у самой печи, и когда я подошёл, он не спал.

— Считаешь?

— Считаю, Михайло Алексеич, — он повернул ко мне голову. Лицо у него за два дня осунулось, глаза блестели сухо, на скулах появились красные пятна. — Балки считаю. Одиннадцать штук. И сучки на четвёртой балке, их семь. Мне без счёта лежать тяжко, я к цифири привычный. Вот ведь удивительно, так паршиво, что даже видеть будто лучше стал. Раньше бы эти балки даже не разглядел.

Бредит? Возможно. Но пытается держаться в сознании.

Я присел на чурбак у его изголовья, взял запястье. Пульс частил, сто десять, но наполнение покуда держалось. Смерил жар. Тридцать девять и шесть.

— Михайло Алексеич. — Ефим дождался, пока я уберу градусник, и поглядел на меня своим близоруким прищуром. — У меня к вам просьба. Только вы не серчайте.

— Говори прямо. Я от просьб больных редко серчаю, — ответил я.

— Расскажите мне мою болезнь наперёд. — Он сказал это спокойно. — По дням. Что за чем пойдёт, где самое худое место и по каким приметам вы сами глядеть станете. Мне так легче будет. Я когда дорогу знаю, мне и ехать не страшно. А страшно мне, когда везут незнамо куда и молчат.