Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 109 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Готье заплакал. Молча, не утираясь, как плачут вконец измученные люди. Потом собрался, откашлялся и заговорил, и говорил долго, вперемешку по-русски и по-французски, а мы двое слушали и не перебивали.

Он рассказал барону про Лион. То же, что и мне.

Про девяносто третий год, когда город взяли войска Конвента и начались казни. Расстреливали картечью на равнине Брото, по десяткам, по сотням, гильотина на площади Терро не успевала.

Про отца своего, лионского адвоката, который писал прошения о помиловании даром, всякому, кто ни попросит. За это его и взяли в декабре, а собственные его прошения легли на стол уликой против него самого. Судила отца комиссия из пяти человек, и ушло на всё про всё четверть часа.

Четверо в той комиссии, как я понял из его рассказа, были злодеи обыкновенные, пьяные от власти, каких тогда развелось тысячи. А пятый был иной. Молодой, трезвый, речистый, с хорошим почерком. Он вёл в комиссии бумаги и ставил подписи под списками.

Речь шла о Ренаре.

— Я его видел трижды, господа, и всякий раз близко, как вижу вас. — Готье говорил ровно, глядя в потолок, и только пальцы его комкали одеяло. — Раз в самой комиссии, когда носил отцу бельё в тюрьму. Раз на площади. И раз в списках, где против отцовской фамилии стояла его рука. Вот эта самая рука, белая. А спустя столько лет, за четыре тысячи вёрст, я вижу её снова.

Это он уже знал из моей истории. Тут уже я поведал Бутурлину остальное.

Как Ренар показывал дамам рубец и рассказывал, как пострадал от революции. Рубец у него есть, правда. Только вот получен он вовсе не от революционного штыка.

Я разглядел его ещё в декабре, у Полторацкого, и разглядел как врач. Розовый, налитой, валиком над кожей. Такому рубцу года два, от силы три, а старая рана лежала бы белой плоской ниткой. Откуда он взялся на самом деле, не знали ни я, ни Готье.

В комнате стояла тишина, только трещала свеча.

— Он не может меня оставить, господа, поймите, — заговорил Готье. — Я один во всём этом городе знаю, что Клавдий Петрович Ренар не жертва Лиона. Он его палач, письмоводитель смерти, и приехал сюда доживать в чужой славе. Одно моё показание, и нет ни славы, ни домов, где его принимают, ни места, которого он ищет. Останется самозванец с чужим рубцом.

— Так подать это показание! — Барон грохнул кулаком по колену. — Завтра же! Оформить по всей форме, при свидетелях, и подать!

— Куда, Пётр Кузьмич? — спросил я тихо.

Он обернулся ко мне.

— Как куда…

— Куда подать? — повторил я. — Глядите сами. Кто таков Лука Осипович по здешним бумагам? Учитель без чинов, эмигрант, три недели ночевавший по углам. А кто таков Ренар? Лионский страдалец, гость лучших домов, человек, за которого скажет слово половина гостиных. Показание одного француза против другого француза, и за вторым свет, а за первым ночлежка. Такую бумагу в лучшем случае положат под сукно. В худшем спросят, а где это вы, господин Готье, изволили скрываться и отчего.

Барон сопел, но молчал. Он знал канцелярии не хуже меня.

— Тут надобен свой человек, — сказал я, размышляя вслух. — Не вообще начальство, а человек в той самой коллегии, где ведают иностранными гостями. Который захочет сам, из любопытства, потянуть за эту нить и проверить лионца по своим ходам. У которого достанет и ума, и связей, и веса.