Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 80 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Никитин молчал всю обратную дорогу, а у бутурлинских ворот вдруг сказал, глядя перед собой.

— Я ведь думал, не выстою. А выстоял.

— Выстоял. И фонарь у тебя стоял ровно. Молодчина, Алексей Степанович. Теперь можно и отдохнуть.

— Это потому, что вы сказали считать вслух, — признался он. — Я за этим счётом следил, и дышал.

Вот и ещё одна строка в мою будущую книгу, в главу о том, чего делать нельзя. Нельзя оставлять помощника наедине с его страхом.

Дай ему счёт, и он выстоит!

* * *

Отоспаться после такой ночи мне толком не дали.

Дома ждала записка от Гагиной, короткая, в три строки. Она просила быть у неё нынче же и приписывала, что дело не терпит.

Дело действительно не терпело. Елена Кирилловна встретила меня в кабинете покойного мужа, а не в гостиной, и одно это сказало мне больше её записки. На столе лежала бумага.

— Деверь подал, — сказала она без предисловий. — Прошение об освидетельствовании принято. Хотят меня выставить сумасшедшей. Душевнобольной! День назначат на этой неделе, мне обещали сказать заранее. — Она выпрямилась. — Не стану скрывать, мне страшно, господин Салтыков. А потому спрашиваю, что мне теперь делать?

И как же так сложилась моя судьба, что я теперь имею дело сразу с двумя вдовами. Правда, отличаются они здорово. Таких не спутаешь.

— Бить будем не бумагу, — сказал я. — Бумага Красовского складная, при ней годы наблюдений, и спорить с нею значит топтаться на её поле. Бить будем подпись. Ежели показать, что господин Красовский уже писал такие свидетельства и уже ошибался… А вернее сказать, что он не ошибался, а торговал этими заключениями, то вес его подписи сразу станет пустым. Под всеми бумагами сразу.

Гагина изучила меня взглядом, внимательно и не спеша.

— Вам нужен второй случай.

— Мне нужен второй случай, — кивнул я.

— И он у вас есть. — Она поднялась, прошла к окну. — Купчиха Ознобишина. Помните, я рассказывала о ней?

— Помню, но вы всё же напомните. Вдруг я что-то упустил. Если не ошибаюсь, с ней Красовский сотворил то же самое, что и с вами?

— Да, — кивнула Гагина. — Два года назад её объявили расстроенной в рассудке, и лавка её отошла в чужие руки. Свидетельство писал Аристарх Модестович. Найти её нынче можно на Апраксином, она сидит при лавке. Только предупреждаю, Михаил Алексеевич. Она с того разбирательства чужих людей боится пуще огня.

Важное уточнение. Однако… С такими пациентами я работать умею.

Хирурги привыкли, что люди их боятся. Такова уж издержка профессии!

В итоге на Апраксин двор я поехал назавтра, с утра.

Ознобишину я увидел сразу. Пожилая купчиха в тёмном платке сидела в углу за конторкой, перебирала счёты, и пальцы её ходили по костяшкам быстро и ладно. Никакого расстройства в этих пальцах не было.

— Фёкла Савельевна? — спросил я от дверей.

Она не подняла головы.

Приказчик за прилавком хмыкнул.

— Громче кричите, сударь. Тётка глухая, как пень. Ей хоть из пушки пали.

Я стоял посреди лавки.

Тут я и понял. Ранее такой информацией я не обладал.

Она глухая.

Я подошёл ближе, встал так, чтобы свет из окна падал на моё лицо, и сказал раздельно, не крича.

— Здравствуйте, Фёкла Савельевна. Я лекарь.

Она вскинула глаза. Поглядела на мои губы, на лицо, опять на губы.

— Здравствуй, батюшка, — ответила она ровно и разумно. — Коли по товару, так это к зятю. А коли ко мне, так говори лицом, я по губам разбираю.