Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 4 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

По воде, у самого стекла, прошёл отлив. Холодный, голубоватый, каким отливает гнилушка в лесу. Слабый, но он был, и я повернул стакан так, чтобы его увидели все.

— Глядите. Хинная соль на свету горит голубым, в кислой воде особо. Это её природа, и подделать её нельзя. Я сам придумал эту пробу, чтобы отличать мой хинин от жжёной трухи, которой торгуют мошенники. Доза, что я расписал барыне, в кувшине огня не даст, её там как соли в море. А тут горит. Стало быть, в это питьё нынче высыпали всё, что лежало в шкафу.

В буфетной стало тихо. Старший глядел на голубой отлив, как на нечистую силу, и крестился.

— И последнее, — сказал я. — Барыня, прежде чем затихнуть, сказала в бреду одно слово. Слышал его я один, потому что был рядом с ней в тот момент, пока она ещё могла говорить. И знаете, что она сказала?

Я намеренно выдержал паузу. Посмотрел на окружающих и уже прикинул для себя, кто из них выглядел особо напряжённым. Вернее… напряжены были все. Но лишь один из них вёл себя иначе.

Ничего. Мы его ещё раскусим!

— Она сказала «горько». Хинин, господа, горек, как полынь. В детской дозе горечь прячется в тёплой воде. В пяти дозах её не спрячешь ничем.

— Сказки, — Викентий стоял у притолоки, скрестив руки. — Огоньки, словечки. Бабу бестолковую стращать будете своими рассказами, лекарь. Нас обманывать нечего.

— Тогда скажу иначе, — я поглядел ему в лицо. — Нянька весь вечер была при барыне либо при дверях, гостей встречала. В буфетную за это время выходил из всех один человек. А ещё я помню, как в начале осмотра кое-кто руки мыть изволил. И это были вы, сударь, — я помолчал, наблюдая за его реакцией. — А хинная соль имеет свойство въедаться под ноготь и горчить на пальце три дня, сколько ни мой. Дать вам уксусу и свечу?

Я врал. Никакой пробы на пальцы не существует, ни в этом веке, ни в моём. Но знать этого он не мог, а руки его, скрещённые на груди, сами собой ушли глубже, ладонями внутрь, и этого движения не увидел бы в комнате только слепой.

— Викентий, — тихо сказал старший.

— Что «Викентий»? — огрызнулся тот. — Дядюшка, вы кого слушаете? Проходимца, что руки об неё греет…

— Викентий, — старший выпрямился, и я впервые увидел, как злится этот человек. Сразу стало понятно, что здесь именно он является главой рода. Голос его встал на место. И звучал твёрдо, даже грубо. — Отписал мне о том, что она не жилец — ты. Доктора Гартмана, что лечил её ртутью, в этот дом присоветовал ты. Я, старый дурак, тебя же и благодарил. Деньги ей слал тайно, через людей, стыдился имени, потому что ты мне всё уши прожужжал, что она нам чужая и вообще… мотовка! Я нынче приехал с нею проститься, а ты… — он задохнулся. — Ты при мне. Моими руками…

Он не договорил.

Но я знал, к чему он клонит. Вот всё и вскрылось. Догадался старик, кто здесь преступник. Как и я догадался.

Тут и Викентий вдруг прекратил скрываться. Накипело, не выдержал. Я вывел всех на искренний разговор. Своими методами.

— Вашими руками? Что? Убить её хотел, это вы хотели сказать? Да, дядюшка, вашими руками я о том и думал! — Викентий вдруг усмехнулся, и с лица его сошла вся наигранность. Осталось лишь чистое зло. — А чьими же. Вы Гартмана привели, вы за визиты платили. Полтора года платили, чтоб она издохла по-учёному, и совесть ваша спала. Я лишь бумажки писал да лекарей подыскивал. А что до этой… — он мотнул подбородком в сторону спальни. — Дом мой. Капитал мой, по мужской линии, после неё всё моё, так в роду положено. А она духовную писать собралась, слыхали?