Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 102 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Погодите. — Голос у него сел. — Это что ж выходит. Мне её нарочно надобно… прикусывать?

Да быть того не может… Я же всё разъяснил. А до него дошло только сейчас. Видимо, до последнего отказывался верить мне.

— Нарочно. В одном и том же месте, на одну и ту же нитку. Ровную часть тяните, как тянули, а над шариком специально портите, вот так и надо. Кто научится портить одинаково, тот и будет первым в этом деле на всю империю.

— Портить одинаково, — повторил Аким Фадеич с отвращением и восторгом разом. — Сколько лет стекло тяну, а такого заказа не слыхивал. Уж не обижайтесь на меня, барин, но звучит ведь, как дурость какая-то. Но ладно, раз настаиваете…

Ртуть мы загоняли в шарик тут же, при горне, теплом и постукиванием, и мастер запаял верх так ловко, что шва было не сыскать. А вечером у себя на кухне я устроил этой трубке экзамен, и принимал экзамен Гришка, как и всегда. Вечно мой первый подопытный. Гордый порученным до полного онемения.

Снегу с улицы я набрал полную миску. Трубку поместил в тающий снег. И принялся ждать. Как только настал тот самый момент, я чиркнул иглой по стеклу против столбика.

Вот и нуль!

Теперь в котёл. Столбик побежал вверх и встал. Чиркнул я и вторую метку.

Вот и кипяток.

А всё, что промеж этих двух царапин, поделим на равные доли, и будет у нас шкала, и будет она у всякой моей трубки одна, потому что лёд и кипяток всегда одинаковы.

— И чего оно делать будет? Что это такое? — не выдержал Гришка, глядя, как я делю расстояние.

— А будет оно, брат Гришка, градусником. Прибор, который жар меряет числом.

— Заместо руки, что ли?

— Заместо руки.

Гришка потрогал трубку пальцем, с уважением и опаской.

— Чудно-то как. А врать он не станет?

— В том и соль, что не станет. Рука врёт, глаз врёт, больной врёт. Все врут! — усмехнулся я. — А ему врать нечем. Он столбик.

* * *

Назавтра в Мариинской я устроил первое в этой империи измерение.

Больного я выбрал в дальней палате, горячечного мужика с грудной болезнью, из тех, про кого Никитин ещё вчера сказал бы «жар сильный» и был бы по-своему прав. Трубку я держал у него под мышкой, прижав руку, по часам, и Никитин стоял рядом, дышал мне в затылок.

— Тридцать девять делений с четвертью, — прочёл я у окна. — Запиши. Число, час, и сколько делений. И станешь мерить так каждые четыре часа, днём и ночью, и всякий раз записывать на этот лист. Не лечить по нему пока что, только писать.

— Тридцать девять? Что это за число такое чудное вышло… — задумался Никитин. — А зачем тогда писать, коли не лечить?

— А вот погляди дня через два на этот лист, тогда сам и ответишь, — заключил я.

Никитин унёс лист. А от дверей палаты уже гремел знакомый бас, потому что скрыть что-либо в больнице труднее, чем на базаре.

— Барин! А меня-то! Меня смерьте!

Карп восседал на своей койке, борода торчком, и глядел на трубку с азартом человека, который во всякой новой затее чует веселье.

Я смерил и его, куда деваться. Тридцать шесть делений с половиной, здоровое человеческое тепло, о чём я ему и объявил.

— А у Степаныча сколько намерили? — тут же спросил Карп, кивая на Никитина.

— У Алексея Степаныча не мерил.

— Как это не мерил! — возмутился Карп. — Вы его смерьте, барин, и мне скажи. А то ходит тут, командует. Может, во мне тепла-то поболе, чем в нём. Может, я тут самый тёплый лежу, а бандаж отчего-то мне одному прописали.