Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 64 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Скорбные листы. Ларрей.

Проклятье, да как такое возможно? Этим барином может быть только один человек.

Фанат Ларрея. Человек-регламент, который за всю жизнь ни одной бумаги не подписал криво и ни разу не пришёл на службу позже колокола.

В Демуте. Средь бела дня. В воскресенье. Вдребезги пьяный, с графином наперевес!

Штосс.

В залу Демута я вошёл с особой осторожностью. Так, как обычно входят в палату к буйному пациенту. Двигался аккуратно, медленно и с пустыми руками.

Что тут сказать? Зала была загляденье! Опрокинутый стол, стулья по углам, на паркете искрилось стеклянное крошево, и в этом крошеве, у дальней стены, сидел на полу Иван Георгиевич Штосс. Мундир застёгнут на все пуговицы. Волосы прибраны. В руке графин, который он держал за горло, как какое-нибудь холодное оружие. Человек, который всегда показывал идеальный порядок, полностью развалился. Превратился в неузнаваемую личность.

И от этого становилось не по себе. Именно от таких людей реже всего ожидаешь, что они сломаются.

Половые жались у дверей, хозяин схватился за голову, стоя за моей спиной и шептал про зеркало, про репутацию и про городового. Я обернулся.

— Все вон, — велел я. — Это больной, и я его лекарь. Двери затворить, никого не пускать. Хозяину остаться за дверью. Если понадобится — кликну.

Слово «больной» подействовало волшебно, я на него и рассчитывал. Скандал был бедой, но болезнь была обстоятельством. И потому зала сразу же опустела.

Штосс следил за мной поверх графина. Глаза у него были стеклянные и совершенно белые от бешенства.

— A, Салтыков, — выговорил он с сильным, распустившимся акцентом, какого я прежде за ним не замечал. — Прислали. Смотреть прислали, как Штосс… как Штосс… — он не нашёл слова и махнул графином. — Подите вон, сударь. Кругом марш.

— Не уйду, Иван Георгиевич. Я пришёл к больному. А больных я не бросаю, — взял стул, поставил в трёх шагах от него и сел. Решил, что стоять не стоит, лучше уж сесть. И причина тому простая: с буйными нельзя стоять над душой, это я знал по обеим своим жизням. — Сидите, я тоже посижу.

Он сверлил меня глазами с минуту. Потом вдруг забыл про меня, поднял правую руку к свету и стал глядеть на неё, шевеля губами. Он считал. По-немецки, вполголоса, он отсчитывал, acht, neun, zehn, и пальцы его странно складывались при каждом счёте.

«Восемь, девять, десять».

Движение это я узнал раньше слов. Так держат иглу. Вдребезги пьяный человек-регламент вязал в воздухе хирургические узлы.

— Десять стежков, — сказал он погасшим голосом, уже по-русски. — На ладонь, поперёк, через сухожилие. Десять стежков, и рука у солдата живёт. Я такие клал за четверть часа, Салтыков. А нынче чем я занимаюсь? Вместо стежков подписи кладу. Так же ровно, но толку-то от этих подписей?..

Так вот оно что… Я молча слушал Штосса. Не знаю, что с ним стряслось, но выглядело всё так, будто в нём назрел какой-то эмоциональный нарыв.

И пришёл час всё выплеснуть.

— Я ведь резал, — он говорил это скорее самому себе. — Вы не знали? Никто здесь не знает. Полковым лекарем был, семь лет. С руками у меня… беда приключилась, Салтыков… В девяносто девятом, с Суворовым Альпы прошёл. И мы там ночевали на голом льду. Три ночи. Рукавицы я отдал раненому, у него и своих-то рук почти не осталось. Пальцы мои выжили, все десять, глядите! — он растопырил пятерню и поглядел на неё с ненавистью. — Только тонкость из них ушла. На холоде сводит, в тепле дрожат. Нитку не удержу, узла не положу. Думаете, я сам бросил резать? Нет. Пальцы сами перестали, всё решили за меня. И тогда я сел за бумаги. Сего дня… — он помолчал. — Ровно шесть лет назад я стоял у стола последний раз. А француз, Ларрей, мне ровесник, режет себе армию Бонапарта, и руки его при нём. Я его читал, каждую страницу, лучше всех в Петербурге знаю, как надо резать, — он засмеялся, коротко и страшно. — Знаю. Головой знаю. А выполнить нечем.