Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 117 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я подал ему буковую трубку. Отец повертел её в пальцах, заглянул в раструб, зачем-то постучал ногтем по дереву и вернул.

— Простая штука, — хмыкнул он.

— Простые дольше живут, батюшка.

— Это верно, — согласился он неожиданно легко.

Писал он ровно, старым писарским почерком, и в строке «лекарем Михайлой Салтыковым» вывел моё имя так тщательно, как выводят имена в родословных книгах. Ни слова про недостойное занятие сказано не было. Ни в тот вечер, ни после. У отца это и было платой по закладу, и цену этой платы мы оба знали. Объяснять её друг другу было незачем.

Уже поднявшись, он помолчал, глядя, как я убираю трубку в футляр, и сказал негромко, в сторону.

— Дед твой лошадьми очень уж любил заниматься. Понимал их как человека. И лечить даже их мог, можешь себе такое представить? Лучше всякого коновала. Вся округа к нему водила, а ему совестно было, при гостях запрещал о том поминать. Порода у нас Салтыковых, стало быть, такая. Руки в ней лекарские сидят. Только прежде мы этих рук стыдились. А вот оно как выходит… Дед твоей лошадям помогал, хоть и был очень важным человеком. А ты людям.

Я замер с футляром в руках. Про деда с рогатиной слышал от отца десять раз. А вот про деда с лошадьми услышал впервые.

— А вы, батюшка?

— А я бумагу подам. Сделаю то, что могу. Сам этим делом займусь прежде отъезда. На той неделе еду в Москву, загостился тут. Дела мои сделаны, Андрею, брату твоему, место устроено, прочее без меня дойдёт, — он свернул прошение трубкой и постучал ею по ладони, раз-два-три. Очень странная привычка. В своём веке я бы сказал, что это связано с нервами. А здесь могу лишь об этом подумать. — А ты лечи, Михаил. Лечи, раз умеешь. А прочее приложится.

* * *

Признаться, в аптеку Лемке я уже приходил как к себе домой. И с большим удовольствием наслаждался запахом трав и духом нашей с ним общей работы. Пахло там теперь свежим воском и хинной горечью, и на прилавке рядком стояла наша первая настоящая партия. Тёмное стекло, сургуч, и на каждой склянке клеймо, оттиснутое по сырому. «Лемке и Салтыковъ».

— Тридцать склянок, — Лемке огладил крайнюю ладонью. — К Рождеству сделаем сто. Спрашивают уже из трёх аптек, и все три норовят перекупить оптом.

— Перекупят и разбавят, — сказал я. — Потому в «Ведомости» дадим объявление. С пробой.

В главную местную газету, как мы и планировали. Отлично!

А проба была нашим щитом получше всякого клейма. По сути это обычный пробник, каким часто пользовались в моём веке. Часть товара. Достаточно, чтобы понять его ценность, а затем захотеть приобрести.

Крупинка на воду, капля кислого, поднести к свету, и подлинный хинин отзовётся голубым огоньком. Труха не отзовётся ничем. Всякий покупатель мог проверить нас сам, и подделать это было нельзя, хоть весь сургуч мира скупи. Лемке поохал над ценою объявления и сдался.

— А образцы, — сказал я, — отошлём в военное ведомство. С описанием и пробой. Армия в походе, а лихорадка ходит за армиями следом.

— За армиями следом ходит и казённый заказ, — Лемке поглядел на меня поверх очков, и в глазах его сверкнул чистый аптекарский расчёт. — А коли заказ придёт, господин Салтыков, нам с вами коры не хватит. Кора перуанская, идёт морем. А на морях нынче, изволите знать, война.

Об этом я и сам уже думал. Но это была забота будущего года, а нынешний требовал своего.