Книга Второй шанс для Лекаря. Том 1, страница 93 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Зараза! Горячка разом взяла своё, тело сдавалось. Ждать, покуда хмель сморит майора целиком, было уже нельзя. Ещё минута промедления, и резать я буду уже покойника.

Времени не осталось. Ни на спор, ни на дозволения, ни на страх.

Я стиснул ланцет, выдохнул и вонзил лезвие в багровую кожу.

За спиной ахнул вбежавший с тазом Никитин. Перо Штосса застыло над листом. А я, не давая себе и мгновения на сомнение, повёл ланцет вниз, вскрывая нарыв во всю длину.

Сейчас всё и решалось. Покажись из раны густой гной, и старик будет жить, а я выиграю всё разом. Но режу я вслепую, в самой гнили, где годами тлела зараза подле кости да подле большого сосуда. И если вместо гноя ударит из-под лезвия алая кровь толчками, в такт пульсу, значит, вскрыло лезвие проточенный заразой сосуд, и герой Очакова истечёт под моими руками прежде, чем я успею кровь зажать. На глазах у троих свидетелей. И не видать мне тогда больше ни лекарского звания, ни честного имени.

И тут из-под лезвия показалась жидкость…

Я сильно рисковал. Шанс победить был «пятьдесят на пятьдесят».

Но…

Из-под лезвия толчком ударило наружу, и мне пришлось сдержать улыбку облегчения. Улыбаться сейчас точно не время. Невежливо показывать такие эмоции перед страдающим пациентом.

Но факт остаётся фактом — я смог. Победил!

Гной.

Густой и зловонный, он хлынул из раны. Не кровь. Гной!

В жизни не радовался я так дурно пахнущей жиже. Гной означал главное: нарыв был настоящий, я не ошибся, и вся дрянь, что копилась под кожей, теперь выходила наружу. Густой, под напором — значит, полость ещё оставалась отграниченной. Я успел.

А окажись вместо неё зловонная жидкость вперемешку с распадающейся мёртвой тканью — антонов огонь уже пожрал бы всю ногу, а следом и самого старика. А уж если вместо гноя кровь пошла бы, значило бы, что лезвие моё вскрыло проточенный заразой сосуд, и старик истёк бы под руками прежде, чем я унял бы кровь. Загубил бы я героя Очакова при свидетелях.

Майор под моими руками обмяк и перестал хрипеть. Распиравшее ногу изнутри давление спадало на глазах, и отрава, что гуляла по телу, уже не душила старика с прежней силой. Я надавил вокруг раны, выгоняя остатки, и гадость всё текла и текла в подставленный Никитиным таз.

— Жив, — выдохнул Никитин. — Михайло Алексеич, он же дышит ровнее!

— Дышит, всё идёт по плану, — я не отрывал глаз от раны. — Таз держите. Это ещё не всё.

Главное было впереди. Гной я выпустил, но корень беды сидел глубже. Я взял зонд, тонкий и длинный, и осторожно повёл его в глубину раны, к самой кости. Майор застонал, заворочался.

— Терпите, Захар Лукич, терпите, голубчик. Сейчас самое важное, — успокаивал его я.

Зонд уткнулся во что-то твёрдое. Не в кость, её я уже нащупал рядом. Это твёрдое было инородным металлом, засевшим в живой плоти намертво. Сердце моё застучало чаще. Вот она! Чёртова турецкая пуля.

Я взял из своего футляра щипцы, длинные, с тонкими губками, какими достают из ран засевшие пули, и, перехватив зонд, полез следом. Майор взвыл в голос.

— Фрол! — рявкнул я. — Хватит дуться у двери, иди сюда! Держи ему ногу, да крепче. Никитин, плечи!

Цирюльник, ворча, навалился майору на голень, Никитин притиснул плечи. Старик бился под нами, выгибался, сыпал бранью пополам со стоном. Глядел я на него и понимал, как тяжело ему приходится без полноценной анестезии.