Книга Легенда о гетмане. Том I, страница 77 – Валерий Евтушенко

— Если это так, то оно даже и к лучшему, — подумал он.

Тем временем Климов окинул взглядом своих светло-голубых глаз богатое убранство шатра, затем внимательно посмотрел на гетмана, как будто пытаясь получше запомнить черты его лица.

— Судя по найденному у тебя письму, — начал Хмельницкий, — ты послан с ним к брацлавскому воеводе Киселю?.

— Я и не скрывал этого, — с достоинством ответил Климов, погладив окладистую русую бороду. — Между нами и Речью Посполитой мир, да и письмо князя — воеводы носит приватный характер. А меня ваши казаки схватили, как какого-нибудь лазутчика…

— Ладно, — перебил его гетман, — не горячись. Война у нас с ляхами началась. Вот и задерживают хлопцы всех подозрительных людей.

Затем, не давая Климову ответить, продолжил:

— Не по что тебе к Адаму ехать, а я тебе дам от себя к его царскому величеству грамоту.

Климов попытался осторожно возразить:

— Воля твоя, но что я скажу воеводе, он хочет знать, не выступит ли орда против Москвы?

— О том пусть не беспокоится. Ко мне прислали грамоты князь Ярема Вишневецкий и Адам Кисель, просят, чтобы не пускал татар на их земли. Я, по их прошению, велел крымскому царевичу уйти в степь, за Желтые Воды.

Испытующе посмотрев на Климова, как бы оценивая можно ли ему доверять, гетман продолжал:

— Скажи в Севске воеводам, а воеводы пусть отпишут царскому величеству, чтоб царское величество Войско Запорожское пожаловал денежным жалованьем. Теперь бы ему, государю, на Польшу и Литву наступить пора, — хитро прищурился гетман, — его бы государево войско шло к Смоленску, а я стану служить государю с другой стороны.

Климов в ответ на эти слова с сомнением промолвил:

— Но у нас с ляхами мир, а запорожцы взбунтовались против короля, вряд ли его царское величество будет поддерживать бунтовщиков.

Гетман ударил рукой по столу:

— То, неправда, никакие мы не бунтовщики. Если тебя будут расспрашивать государевы приказные люди, то ты им тайно скажи, что королю смерть приключилась от ляхов: сведали ляхи, что у короля с казаками договор, послал король от себя грамоту в Запорожье к прежнему гетману, чтобы казаки за веру православную греческого закона стояли, а он король будет им на ляхов помощник.

Хмельницкий выдержал паузу и продолжал:

— Эта грамота спрятана была и казакам прежний гетман ее не показывал. Я ту грамоту выкрал, доставил ее на Запорожье, собрал войско и против ляхов стою.

8 июня, получив от Хмельницкого грамоту к царю, Климов был отпущен. Позднее содержание своей беседе с гетманом он пересказал воеводе в Севске, а затем в Москве в Посольском приказе.

Когда государь и великий князь Алексей Михайлович ознакомился с содержанием послания Хмельницкого, он глубоко задумался. Молчали и ближние бояре, обычно дававшие ему советы, как следует поступить в том или ином случае. Наконец, царь тяжело вздохнул и задумчиво произнес:

— Достанет нам еще забот с этими черкасами.

Высокие шапки бояр безмолвно качнулись в знак согласия с его словами. Все понимали — от событий, происходящие в Южной Руси царскому правительству так просто отмахнуться не удастся. Но к Плещееву тотчас же был отправлен гонец с царским повелением сохранять в отношениях с запорожскими казаками полный нейтралитет.

Между тем, к концу июня пламя народной войны охватило всю Украйну, перекинулось на Волынь, Полесье и докатилось даже до границ Литвы. Придерживаясь исторической правды, надо отметить, что выступление казаков из Запорожья явилось лишь фитилем к той бочке накопившегося всенародного гнева, которая потом и взорвала весь южнорусский край. Не столько повинуясь призывам запорожского гетмана, как действуя по велению сердца, поднялся русский народ против польских поработителей. Хлопы собирались в ватаги и загоны (проще говоря, в отдельные шайки) нападали на панские усадьбы, разоряли их, убивали самих панов и их дозорцев, истребляли католическое духовенство. Озверевший народ творил такие бесчинства, что, читая в последующем строки древних летописей, трудно поверить, что написанное в них вообще возможно. Убийства сопровождались варварскими мучениями и пытками, бессмысленной и беспощадной жестокостью. С живых людей сдирали кожу, распиливали пилами., поджаривали на углях., забивали палками до смерти, не щадили даже грудных младенцев. Особо страшной участи подвергались евреи, всякая жалость к ним приравнивалась к измене. Под ножами казаков тысячами гибли еврейские младенцы, в Полоном и Ладыжине были умерщвлены несколько тысяч иудеев только за один отказ принять христианство. По сказаниям современников, по всему краю иудеев погибло тогда до ста или даже более тысяч.