Книга Золотое время, страница 94 – Ирина Богатырева

— Чаю? Вон там пакетики. Бери. Я не хочу, только что попила.

Сама достает из ящика пачку влажных салфеток, вытягивает одну и протирает Анарте лоб. Бог морщится во сне. Она цокает языком, как олененку, успокаивая.

— Я искала тебя в Буни, – вспоминаю я и лезу за пазуху. – Вот, это тебе тамошняя камса передала.

Камса берет в руку каменный след левой детской ступни. Взвешивает в ладони. Ухмыляется.

— Умная она. Знает, что передать.

— Она дала мне такой же. Сказала, что это нам пригодится когда-нибудь, чтобы найти дорогу. Но не сказала куда.

— К Вонгу, милая. Куда же еще. Только к Вонгу.

Помяни его имя, идя на охоту, шепчу я одними губами. Камса снова открывает ящик и кладет туда отпечаток.

— Передай ей спасибо, – говорит. – Ты ее, думаю, раньше меня встретишь.

Я не знаю, что на это сказать. Тяжелое молчание повисает меж нами. Анарта снова шевелится и что-то бормочет во сне. Я гляжу на него.

— Как ты обжилась здесь? Тебе было сложно?

— Сложно? – Камса надолго задумывается, посасывая пустую трубку, как будто и правда курит. – Все чертоги схожи, Анон. Здесь сложнее, чем у нас, но в целом – так же. Хотя мне повезло. Ты знаешь, они не умеют лечить. Простые вещи не умеют, которые у нас каждый ребенок знает. Я, когда его родила, в больнице долго лежала – врачи говорили, с ним что-то не так, а на самом деле не знали, куда меня девать. А я ничего не понимала. Поняла бы – наверное, сбежала. А так – жила и жила, не гонят, так живешь. Они же меня считали ненормальной. Я ведь им ничего про себя не сказала. Ни кто я, ни что со мной было, ни откуда ребенок. Не помню ничего, мол, и все. А главное – у меня не было документов. Это тут важно, очень важно – документы надо, чтобы были у всех. А у меня какие? И вот там, в больнице, техничка одна была. Они так говорят – техничка, когда человек моет за ними все, убирает. Она злая была, как бешеная лисица. Все потому, что у нее всегда болела голова и глаза плохо видели. В шее, вот тут, был зажим, мешал ходить крови в сосудах, поэтому и голова, и глаза, и настроение – чтобы всех сожрать. Вот она там полы мыла. И я ей однажды шею потрогала – и все прошло. Она это смекнула. Раз ко мне пришла, другой. Потом смотрит, ей лучше и лучше, но если я не лечу – все возвращается. Поняла, что, если я уйду, она снова загибаться начнет. Вот и говорит мне: «Ты знаешь, что с тобой будет? Они тебя в дурдом отправят, а ребенка – в интернат. Отдельно от тебя». Я ничего не могу понять: как можно, чтобы ребенок от матери отдельно? Как у нас в домах детей? Так там только большие, кто уже сам все умеет, да и родители рядом. Ничего не могу я понять. Она, помню, подумала, что я совсем глупая. Покачала головой, ушла. На следующей день приходит, дает какую-то бумажку и говорит: «Давай так: ты в следующий раз, когда тебя спрашивать станут, кто ты и где живешь, говори, что ты – Журавлева Валентина Григорьевна, шестьдесят восьмого года рождения, адрес у тебя такой-то. Это мой адрес: Геологов, тридцать три. Запомнила? Говори, что ты моя сестра. Тебя когда выпишут, поедешь ко мне. А документы получишь, я тебя к себе пропишу». Я еще плохо понимала, что такое документы, как пропишет, куда выпишет. Я читать не умела, писать – ничего. А она добрая тетка оказалась. Одинокая, ни семьи, ни детей, никого. Журавлева Лидия Григорьевна… Ей хорошо было, что мы с ней жить стали. Сашку как внука любила. Так мы и выжили. Я работать пошла. А когда она слегла, во всем ей помогала. И только когда она померла, откуда ни возьмись нарисовалась ее какая-то родственница, то ли двоюродная, то ли троюродная сестра. И нас с Сашкой из квартиры выперла. В суд хотела – мол, мы захватили чужую собственность. Хотя сама за все годы ни разу не появлялась, мы про нее и знать не знали. Ну, я не стала с ней воевать. Сашка уже большой, в университете учился, ему общагу дали. Заплатили коменданту, вместе нас поселили. Потом квартиру сняли, а я вот эту работу нашла и у него появляться редко стала. Он сам ко мне приходит, видишь. Как что – мама. Большой, а все щен.