Книга Золотое время, страница 93 – Ирина Богатырева

Я могу быть через 3 минуты.

Замирает, слушая, как где-то вдали шуршит покрышками машина.

Галочка под сообщением изменилась: прочитала.

Время тянется неумолимо.

Да, приходите, – падает прямо в руки. Ильдар снова начинает глубоко дышать.

Быстро набирает сообщение другому абоненту:

Мама не волнуйся заночую у приятеля.

И тут же прилетает в предыдущий чат:

Я только не хочу, чтобы вы про меня неправильно думали.

Становится теплее. Становится жарко. Хорошо, я буду думать только правильно. Как ты захочешь, так и буду. Думать, делать, говорить. Только так.

Иду, – отправляет он, уже шагая в лабиринт темных домов.

— Что ж, вот и встретились, – говорит Камса, глядя вслед уходящему богу солнца. – Большего мне и не надо.

— Это он? Твой муж? – спрашиваю я.

— Один из трех.

Она оборачивается. У нее черные глаза такой глубины, что я невольно зажмуриваюсь – мне страшно смотреть в эти глаза.

— Так это ты? Ты – Великая Матерь, родившая Анарту? Прости. Я ничего не знала.

— Глупая. – Камса вздыхает. Она всегда говорила мне так и всегда так вздыхала. – Ничего-то ты не видишь, хоть не слепая. Великая Матерь – это та, другая. К ней он сейчас спешит делать Анарте брата. А я – всего лишь глупая оленуха, которая влетела в чужую упряжку. Своей как будто бы ей не хватало. – Она мягко улыбнулась. Провела ладонью по моей щеке. – А ты изменилась, Анон. Постарела. Много по Сэгэде ходишь. Ну пойдем, выпьем чайку. Нам есть что рассказать друг другу.

Она идет в садик, я – за нею. Тут все светлое, веселое и маленькое. Низкие потолки. Узкие коридоры. На стене – большая мозаика с зайчиком и белочкой. Веселые зверята улыбаются и машут лапками. Я вспоминаю белых кроликов из «БарДо». Они тоже махали мне лапками, но совсем не так. Эти мне искренне рады.

По коридору идем в самый тупик. Поворачиваем за ряд шкафчиков. Открываем дверь в подсобку. За большим железным шкафом – тахта, тумбочка, на ней чайник, какая-то снедь. На тахте лежит Анарта, как пришел – в одежде, в ботинках, ноги свисают. Глаза у него закрыты. Лицо спокойное, но жалкое. На лбу – ссадина и грязь.

— Ты живешь здесь? – спрашиваю.

— Ну как – живу. – Камса подвигает мне стул, сама снимает свою форменную тужурку и осторожно присаживается на краешек кровати. Начинает развязывать шнурки и снимать ботинки с Анарты. – Работаю и ночую. Формально два через два, но сменщика пока нет, поэтому я тут все время. Я сама сказала заведующей: не нужен нам сменщик, я круглые сутки могу, зачем тебе кто-то еще? Ей так лучше, зарплату экономит. А мне что, с сыном, что ли, толкаться? Он взрослый, у него друзья, девушки, в однушке с мамой – разве жизнь?

Ботинки грохают. Она поднимает ноги Анарты и закидывает на кровать. Охлопывает карманы своих брюк. Потом – карманы тужурки, которую повесила на гвоздь над тахтой. Достает трубку. Выбивает ее в пепельницу на тумбочке. Берет пустую трубку в рот.

— Курить тут нельзя – одна беда. Детское учреждение.

— Твой сын – большой лекарь, – говорю я.

— Большой. – Камса кивает, пожевывает мундштук. – У него золотые руки, как тут говорят. Он все может. А ведь он недавно закончил учиться, ты знаешь? У него только-только прошла практика. Но он большой. Если останется, будет великим. Если останется…

Она вздыхает, смотрит на него. Потом кивком указывает на тумбочку: