Книга Золотое время, страница 40 – Ирина Богатырева

— А-а… А-а!

— Только у нас – кредит ноль процентов! Покупай с выгодой!

— Сестра! Сестра же, едрить-колотить!

Палата его оглушает – звуками, запахами, ядреным светом. Кто-то громко стонет, на выдохе. На полную мощь работает телевизор, прикрученный напротив входа практически под потолком. Лампы дневного света бьют в глаза, съедая полутона, скрадывая объемы. Четыре койки, две слева, две справа. Пахнет плохой столовской едой, лекарствами и вяленой рыбой.

— Сестра!

Обалдев с порога, Ильдар не сразу понимает, кто лежит на койках. Он видит только женщину, которая сидит возле дальней, у окна справа. Обычная, серая женщина, кажется, она плачет. У нее растерянное, потерянное лицо побитой любимым хозяином собаки. Она быстро поднимает на него глаза – и сразу же опускает на лицо старика, лежащего на койке в высоких подушках. Глаза старика открыты, рот тоже приоткрыт. Блаженное выражение тупого ребенка застыло на лице.

— Папа, папа, съешь еще, видишь, тортик, это же твой любимый, – монотонно повторяет женщина, поднося к губам старика ложку; она держит перед собой на блюдце помятый кусок торта с белым кремом.

Ильдар удивляется, как выхватил ее голос за грохотом телевизора, она же говорит почти шепотом, одни губы движутся: папа, папа. Старик молчит и никак не реагирует на нее.

— А-а. А-а! – снова раздается с койки у двери.

Там тоже старик, но он, похоже, спит. Он сухой, тощий, рот запал, глаза и щеки ввалились. Острый, как клюв, нос направлен в потолок. Рот приоткрыт, губы обмякли, стон вырывается из них при каждом выдохе. Одеяло аккуратно поднято до самого подбородка.

Еще одна койка у двери слева пустая. А на следующей, ближе к окну, лежит на боку кто-то. Или что-то. Одеяльный холм. Глыба, которая не может быть человеком.

— Сестра! – завывает оттуда, и Ильдар понимает: это тело без ног. Лысый череп с белесыми отметинами торчит из-под горы одеяла.

Он идет туда. Заходит в узкий проход между стеной и кроватью.

— Только самое нежное для нежнейших попок! – жизнерадостно сообщает над головой телевизор.

— Се… – начинает Белый и обрывает себя, поднимает глаза и осклабливается: – Ры-жий. Пришел-таки, едрить-колотить. Ну-ка, переверни меня. Они забыли, положили прохлаждаться и ушли, чаи гоняют, сукино вымя, не дозовешься никого, сдохнешь, не подойдут. Давай-ка, переверни. Вот так. Все яйца уже выстудил. Да выключи ты эту молотилку, не слышно за ней ни хера!

Белый кашляет, потом снова командует, и Ильдар почему-то делает все, что он требует. Превозмогая тошноту, берет его за руку и откатывает на спину, поправляет подушки и помогает устроиться. Находит пульт и выключает телевизор. Берет стул и садится.

— Чего так далеко, ближе садись, не съем. Чаю хочешь? Там у нас чайник, можешь себе сделать. Стаканы одноразовые. Не ссы, мы не заразные. Смерть не заразна, едрить-колотить.

И ржет. Ильдар сидит и смотрит на него, не веря, что сам сюда пришел, что он здесь. Что слушает этого мерзкого старика, обрюзгшего, лысого, злого, прикрытого казенным цветным одеялом, с раздутым животом и без ног. Под одеялом не видно, но совершенно ясно: ног нет. До самых бедер.

А ведь он не удивился, понимает вдруг. Он знал, что именно таким увидит Белого, Валерика. Валерия Пономаренко.

Она говорила. Все сбылось, как сказала она.