Книга Инженер страны Советов, страница 104 – Евгений Панов

Один лишь раз приехал Николай, весь мрачный и задумчивый. Отвечал невпопад на вопросы, сказал, что Миша уехал далеко и, возможно, надолго. Успокоил, называется. Тоже мне брат. От его слов стало еще более тревожно. Молодая женщина прекрасно помнила из рассказов мужа, что должно произойти в ближайшие дни. И вот сегодня, когда ей в больнице точно сказали, что она беременна, приехал не кто-нибудь, а сам товарищ Берия. Сердце на миг замерло, а в груди разлился могильный холод.

— Ты, калишвили^[61], только не волнуйся. В твоем положении волноваться никак нельзя («Уже доложили», — подумала Таня). Михаил пропал…

От этих слов у нее внезапно закружилась голова, и она упала бы, если бы ее не подхватил Лаврентий Павлович и не усадил на диван.

— Все факты говорят, что его похитили немцы, — продолжил он после того, как налил ей воды из стоящего рядом сифона, — но самолет, на котором, как мы думаем, его вывезли, до их территории не долетел. Мы отправили по предполагаемому маршруту авиаразведку и поисковые группы, так что, думаю, в ближайшее время мы его найдем и вернем домой. Ты, главное, не теряй надежды. Береги себя и ребенка. А мы тебе поможем всем, чем сможем.

Берия еще долго что-то говорил, но она плохо понимала, что именно. Отвечала невпопад и лишь кивала головой. В тот же вечер у них в квартире появилась молодая женщина, которая назвалась Марией и которую прислал Лаврентий Павлович приглядывать за Татьяной и помогать по хозяйству. Она была, судя по разговору, достаточно образованная, как потом оказалось, тоже медик, тактичная и внимательная. Через пару дней они сдружились, и стало чуточку полегче, если можно так сказать, учитывая, что началась война. Однако Таня успокоилась. Она почему-то была уверена, что Миша жив и вернется домой.

Сознание плавало в каком-то вязком и зыбком тумане. Изредка я чувствовал какие-то прикосновения, иногда в рот начинала течь жидкость, и я ее судорожно глотал. Но вот кто я и, главное, где я, вспомнить никак не мог. Малейшее напряжение мысли отзывалось обжигающей болью. Причем болело не где-то конкретно, а везде. Боль была во мне, боль была вокруг меня. Сам окружающий меня туман, казалось, состоял из этой боли. Сколько я провел времени в таком состоянии, не знаю. Наверное, вечность.

Наконец где-то в глубине сознания забрезжила слабенькая мысль. Какая? Не знаю, но я потянулся к этой мысли, и она стала четче, а с ней стали четче и воспоминания. Я — Михаил Шершнев. Родился в 1970 году, живу и работаю в Москве, а сейчас идет 1941 год, несколько дней до начала войны. Меня похитили немцы и попытались вывезти на самолете в Германию. Самолет упал, и я потерял сознание. И где я сейчас нахожусь, непонятно.

В голове что-то щелкнуло, будто включили рубильник, и я начал ощущать окружающую меня действительность, но вида, что очнулся, решил пока не подавать. Нужно для начала выяснить обстановку.

Совсем рядом слышались чьи-то приглушенные голоса. Я напряг слух, но распознать речь не смог. Просто сплошное какое-то «бу-бу-бу-бу». Ладно, буду лежать и ждать, как в том анекдоте про Штирлица^[62], на каком языке заговорят со мной рядом.

Однако рядом со мной не заговорили, а тихонечко запели. Тихий, приятный, девичий и совершенно не знакомый голосок что-то чуть слышно напевал, причем на русском языке. А у меня защемило сердце. Танюшка! Я собрался с силами и, открыв глаза, попытался повернуть голову и посмотреть на певунью.