Книга Конан в Гиперборее, страница 9 – Лев Прозоров

Правду говорил купец или прихвастнул, расхваливая товар, но в магии она и впрямь оказалась не профанкой. Как и в другом, более плотском искусстве.

С тех пор дни стали для князя ночами, а ночи — днями. При свете жировых светильников в послеполуночные часы рабыня-южанка учила сына Светлана Храброго начертанию пантаклей, «щитов» и «ключей» и толковала ему магические свитки, начертанные кровью на человеческой коже, втридорога купленные у иноземных торговцев. Днем же, в княжеских покоях, она отдавалась ему столь изощренным образом, что князь, до тех пор знавший лишь бесхитростные ласки северянок, был покорен ею, как безусый мальчишка.

— Наконец она сказала, что пришла-де пора попробовать мои знания в деле. — Желтоглазый князь горько усмехнулся сухими губами стигийца. — Она сказала, что мы попробуем начать с самого простого. Она сказала: «Начнем с перекачки тебе жизненных сил. Нужен кто-то, в ком их немного, чтоб не переборщить — это опасно. Нужен южанин — у них в крови предрасположенность к делам такого рода». Все звучало очень убедительно… Она предложила раба-стигийца — ею же недавно купленного на мое золото в рабьем ряду — тощего и старого, настоящего доходягу.

— Кто бы говорил… — Конан бросил взгляд на напарника поверх жернова.

— Дурень! — огрызнулся в первый раз перебитый гиперборей. — Сперва дослушай!

В подвале Калоги они начертили две пентаграммы, углами друг к другу, в центре каждой из них поставили по креслу. В кресла, лицом к лицу, сели князь и старый стигиец.

После этого Малка начала творить некий обряд, в тонкости которого Явлад не желал входить и, похоже, не хотел и вспоминать его…

— Когда я очнулся, я подумал, что сошел с ума. Прямо передо мной, в резном деревянном кресле, сидел я сам. Малка, только что стоявшая рядом со мной, стояла рядом с моим двойником, презрительно улыбаясь. А тот, другой я, поднял руки и стал осматривать их, как осматривают новую рубаху. Я посмотрел на свои руки — это были тощие, иссохшие ящеричьи лапы стигийца. Вот эти лапы! — Явлад в гневе протянул Конану свои костлявые длани. — Вот так я стал тем, что ты видишь!

Он замолк. Молчал и Конан. Ему приходилось сталкиваться и с колдовством, и с нечистью, но про что-то столь хитрое, что может менять местами человеческие сущности, он слышал впервые.

— Дальше рассказывать нечего, — мрачно сказал Явлад, сын Светлана. — Через несколько дней присвоивший себе мои имя и тело стигийский выродок подарил меня моему же лучшему буйтуру — Хориву, сыну Кветана. «Этот старик был неплохим шутом, но нынче совсем рехнулся — говорит, что он это я!» — сказал он Хориву. Когда меня привезли сюда, я не захотел делать рабью работу — я князь! — а остальные рабы смеялись надо мной. Я бросился на них, забыв, что у меня чужое тело… В своем прежнем я намазал бы их на стены, как коровье масло на хлеб. Впрочем, им тогда и в голову не пришло бы насмехаться надо мной. — Явлад попытался расправить утлые плечи. — А там… Вот я и попал сюда, к жернову.

— Теперь день за днем до меня доползают слухи, что оборотень с моим телом коверкает древние обычаи, почти перестал воздавать почести Великому Яру — Солнцу, нашему главному божеству, приносит в сердце нашей столицы, на жертвеннике Калоги, кровавые и даже человеческие жертвы! Он притупляет бдительность знати, устраивая для нее пышные пиры, на которых вместо сурьи — исконного питья борусов, рекой текут южные вина, отравляющие разум, разрушающие волю. А в тот день, когда сюда привезли тебя, я слышал — поразительно чуткие уши у этого тела! — как воины шептались, что в Калогу слетается чернорясое стигийское воронье. Он замышляет что-то, что-то ужасное! — голос Явлада опустился до шепота. Помолчав, он начал снова: