Книга Обреченный венец, страница 116 – Елизавета Дворецкая

— Завтра поутру поедешь в село Милово. Найдешь там Агнею, Ермолаеву женку, колдовку. Ей передашь поклон от боярыни Вивеи и боярыни Лексаны, скажешь, что хотят с нею повидаться и за услугу хорошо заплатят. Обо мне не поминай. Но следи как следует – чтобы тут же собралась и с тобой поехала. А то еще вздумает бежать по глупости. Дала бы я больше людей, да шуму не хочу, верю, ты один управишься. Привезешь ее не сюда, а на Избоище, в Георгиевский монастырь. Знаешь, где это?

— Знаю, госпожа.

— Как отойдет обедня, я из храма выйду, пусть она ко мне подойдет, будто с какой нуждой. Имени своего чтобы никому не открывала. Если спросят, пусть назовется… ну, Феклушкой из Желанова. И ты, если что, ко мне приди и скажи: мол, Феклушка из села Желаново просит допустить поклониться, понял?

— Понял, госпожа.

— На вот. – Феофания сунула ему в руку две «змеиные головки». – Одну тебе за службу, другую ей за дружбу. Все, ступай. Надеюсь на тебя.

Богдалец поклонился и сошел с крыльца. Не клялся в преданности, не уверял, что все сделает, и это спокойствие убеждало княгиню в верности выбора. Ему и на ум не всходило, что можно не выполнить порученное или в чем-то нарушить зароки.

Агнея и Елеса вдвоем были дома, когда сперва залаял пес, предупреждая о гостях, а потом в ворота постучали. Елеса вышла, отворила калитку и с удивлением уставилась на незнакомого отрока, державшего в поводу коня. Их взгляды встретились и будто споткнулись друг о друга; белый свет пошатнулся в глазах Елесы, земля дрогнула под ногами. В голубых глазах отрока мелькнула некая искра и тут же скрылась.

— Дай тебе бог добра, девица! – Отрок, светловолосый и приятный собой, вежливо наклонил голову. – Дома ли твоя матушка?

— У четырех братьев она, что одним кушаком подпоясаны, одной шапкой покрыты^[59], – неприветливо ответила Елеса, словно выставляя преграду.

Но отрок не смутился, а как будто понял.

— Что делает?

— Безволосую голову на место кладет^[60].

Отрок был всем хорош: ясное лицо, светлые кудри, голубые глаза с открытым и дружелюбным выражением, опрятная чистая одежда. Однако Елеса насторожилась, будто видела перед собой вестника беды, и даже радовалась, что ее причудливый дар-проклятье преграждает ему путь.

— После выметет черное поле, нагонит белого скота, будет полон хлевец бесхвостых овец, одна была с хвостом, и та ушла^[61].

— Надобно мне с Агнеюшкой словом перемолвиться. – У гостя даже бровь не дрогнула в ответ на эти несуразицы. – Пока не пришла пора хлебы в печь сажать, пусть она поговорит со мной.

— Ступай, если пройдешь через четырех братьев и двух сестер: двое стоят, двое лежат, пятая ходит, шестая водит^[62].

Пройдя вслед за Елесой в избу, отрок поклонился хозяйке и объявил: прибыл-де из Плечеева с приглашением для Агнеи. Та встретила это как давно ожидаемую неприятность: раз уж Вивея и их былое знакомство всплыли из глубины времен, как давний утопленник из омута, и прислали сюда Ратимира, следовало ожидать и других гонцов. Агнея не знала покоя, но никому не говорила ни слова, хотя вся семья видела неладное.

— Боярыня Вивея? – удивленно повторила Елеса и взглянула на мать. – Ты разве знаешь такую?

— Знавала когда-то… тебя еще на све… – Агнея осеклась и сглотнула.

— А Лексану я… – оживленно начала Елеса, но тоже осеклась и прикусила губу. – Вроде что-то слышала. Говорят, добрая женщина.