Книга Обреченный венец, страница 114 – Елизавета Дворецкая

Должен быть другой способ избыть беду. Пусть даже придется кое-чем пожертвовать. «Ради внуков, ради земли нашей… – убеждала себя Феофания. – Чего не отдам ради них? Лишь бы они благополучны были. А меня бог простит… за всю жизнь мою, трудов исполненную. Разве я когда о себе думала? Мужу угождала, внуков, почитай, одна подняла, сама, как челядинка, всяк день на заре всю жизнь поднималась, на перинах не разлеживалась. Да и теперь я разве о себе радею? Мне что – пойду в монастырь, буду жить в чести и покое. О них сердце болит, о внуках, о земле Плечеевской. Только бы мне их защитить…»

По спокойному лицу княгини никто не заподозрил бы, какие муки ее терзают. Когда Феофания позвала: «Поди-ка, Вива, ко мне поближе», та охотно пересела, не ожидая никакого беспокойства.

— Лиска, поди в сенях посиди, чтобы никто не влез, – велела княгиня челядинке. – Да дверь затвори как следует.

Вивея поерзала, ожидая чести доверительной беседы. Чуяла – речь пойдет об Апраксе. Пришествия новой княгини боярыня ждала без радости: Апракса ее честью не пожалует, зачем такая старуха молодой госпоже? Ей внучки Лексаны в подруги пойдут, их-то она и приблизит к себе. Вивея подумывала: когда старая княгиня пойдет в монастырь, что считали неизбежным, не пойти ли за нею, тоже ведь вдова? Так бы, вместе, и век свой окончили…

— Ну-ка, Вива, – княгиня пристально взглянула в глаза своей старой подруге, – рассказывай, что за дела у тебя с той колдовкой были.

— К-какие дела? – Вивея опешила.

За несколько дней она успела выбросить из головы случай с беглым бычком и телкой-мороком.

— Вот и я хочу знать – какие. С той миловской колдовкой, Агнеей.

— У меня с ней никаких дел нет! – Вивея честно таращила свои голубые глаза, но княгиня видела в них страх. – Зачем мне с колдовками водиться? Истинный крест…

— Не крути, Вива. Ты неспроста ее знала. Двадцать лет назад, ты сказала? Какие-такие бабьи дела у тебя с ней были?

— У меня… – Вивея сперва вспыхнула румянцем, потом побледнела. – Не было у меня дел… – едва выговорила она: уже точно знала, о чем зашла речь.

— Вива, ты меня не пробуй обмануть, – ласково ответила княгиня, но эта ласка была что железная петля на горле. – Ты мужу своему небось глаза отвела, он не догадался ни о чем, ну а от меня-то что таишься? Годыни уж сколько на свете нет, а я тебе не в упрек этот разговор завела.

— Годыни? – растерянно повторила Вивея, будто успела забыть, как звали единственного мужа.

— Ну а кого же – царевича Девгения^[58]? Небось ты понесла невзначай от удалого молодца, пока Годыни дома не было, а потом спохватилась. Умна ты, Вивеюшка, хитра была и ловка: я тебя чуть не всякий день вижу, а и не приметила ничего. А та колдовка тебе помогла беду избыть потихоньку, да?

Ожидая ответа, Феофания усомнилась в своей проницательности: голубые глаза Вивеи превратились в два круглых озера недоумения и растерянности.

— Й-йя понесла? – квакнула та. – Да княгиня-матушка… да я бы… Как? Ни в жизнь я и не взглянула на иного какого молодца! Истинный крест! Кто ж тебе такое про меня наплел, какая змея? Леська, что ли? Она, кикимора? Ты ее больше слушай! Она бы лучше на себя поглядела! О своих бы грехах потревожилась, чем на других напраслину возводить!

— Вивеюшка, я тебя не виню! – Княгиня милостиво похлопала ее по пухлой ручке. – С кем не бывает, бог тебе грех давно простил, а передо мной твоей вины нет. Кто я, чтоб тебя судить? Господь сказал: не судите… Только ты, коли хочешь со мной в дружбе быть, всю правду мне расскажи. Даю тебе слово княжеское: во мне будет скрыто, как огонь в кремне.