Книга Обреченный венец, страница 103 – Елизавета Дворецкая

— Откликнулся Хозяин. На вечерней заре пойдем. Сыщем чего, но чего – я не знаю.

Сегодня она казалась даже более озабоченной, чем вчера. Тревожилась, чего-то опасалась. Ратимир, все более любопытствуя увидеть прочих членов этого семейства, бросил взгляд на избу, но там было тихо, чувствовалось, что никого нет.

— Где же все твои?

— Хозяин с дочкой снопы возят, сын со стадом ходит, – равнодушно ответила Агнея, но Ратимир чутьем знал: она стремится уберечь всех их от встречи с ним.

«Да что ж за муж и дети у тебя, что за чуды лесные?» – едва не вырвалось у него. Но Ратимир промолчал: если ее напугать, вовсе толку не добьешься. Однако так и видел затаившихся в избе чудищ – у кого на плечах коровья голова, у кого под рубахой волчий хвост или песьи ноги.

Однако, в ожидании вечера томясь бездельем на поповском дворе, – отец Ираклид уехал с требой^[54] в Родимовку, – Ратимир все же завел разговор с Мирофой. Та, хоть и робела поначалу, все же обрадовалась случаю поболтать с важным боярином из Плечеева и быстро с ним освоилась. Ратимир, хоть и был старше почти вдвое, при ближайшем общении показался ей не таким уж страшным и даже по-своему привлекательным.

— Что же у колдовки вашей, Агнеи, за люди в дому, что она их прячет? – допытывался Ратимир. – Чуды страховидные? Рогатые, хвостатые?

— Ой, ты скажешь, боярин! Люди как люди. Ермолай – мужик неразговорчивый, взглянет на тебя – насквозь пронзит. Он в селе-то редко бывает, все больше в лесу живет.

— А дочка у них какова? Одноглазка, трехглазка?

— Да что ты? Обычная девка. Коса знатная.

— Хороша собой?

— Да кому как… – Мирофа задумалась, вспоминая и пытаясь оценить смугловатое лицо Елесы и большие глаза под темными бровями. – Вроде миловидна, личико скромное, но в глаза взглянешь, о красоте забудешь, и вроде мороз по коже пройдет. Статью такая гордая, что твоя боярыня. Откуда бы взялось – простая же крестьянская девка.

— На мать похожа?

— Нет. На отца скорее. В глазах что-то такое у них… А ты ведь небось женат, боярин?

— Женат, само собой. – Ратимир ухмыльнулся: бабам вечно везде сватовство мерещится. – А сын у них как? Тоже ворожит?

— Ильяшка-то? – Мирофа засмеялась. – Куда ему! Собой хорош, как писаное яичко, а петый дурак!

— В пастухах же он – пастуху нельзя не ворожить! – Ратимир вспомнил плечеевского Петрилу, с важным видом проделывающего все нужные обряды при выгоне городского стада.

— Куда ему ворожить! Он стадо выгонит, ляжет под куст да и лежит! Безвреднее червя дождевого! Если б и мог что, так ленится. Агнея уж сколько раз бабам жаловалась, мол, послал бог сынка из тех, что говорят: жаль, не родился ты углом, об тебя бы хоть свиньи бока чесали. Только вот… – Мирофа поколебалась, будто старалась вспомнить что-то ускользающее. – Сказывают, будто он с лесными зверями говорить умеет, вот как с людьми. От кого слыхала… сказала б, да не помню.

Тот случай с медведем теперь был для нее как растаявший сон: помню что-то такое, а пересказать не могу.

Осмелев, Мирофа сама принялась расспрашивать. Есть разговор и поважнее Агнеиных детей – правда ли, что князь женится? На дочери Святослава вронского? А ты, боярин, ее видал? Собой хороша? А нравом какова? Шутка ли – наша будущая княгиня! Рассказывая, что знал об Апраксе, Ратимир даже немного смягчился и потеплел лицом: Иерофей сказал, княжна хороша, как солнышко, видно, что нравом добра и князя нашего любит. Свадьба… да вот уже скоро, а Лексана с Иерофеем без подарка для нее остались!