Книга Утаенный меч, страница 95 – Елизавета Дворецкая

— Меня, помню, в детстве квашеной капустой обкладывали, – припомнил Иерофей.

— Да вы меня съедите! – засмеялся Всеволод. – Буду весь в сметане, в яйце, в овсянке да еще в капусте! Моченое яблоко в рот осталось всунуть.

Иерофей перекрестился, и все разом вспомнили жареного поросенка на свадебном столе… Отметили каждый про себя: змия избыли, князь помирился с женой – даже сейчас ее обнимает, – но отчего-то радости нет. Какое-то лихорадочное веселье наполняет двор, многие отмечают у себя легкий жар, нехорошее разгорячение крови. То ли от нездоровья Всеволода, то ли от памяти недавних ужасов, то ли от близости Святок, но у всех было такое чувство, что грозовая туча не ушла и еще играет молниями прямо над головами.

Феофания вела себя тихо. Ильян был с ней ядовито-любезен, вслух радовался за нее, что уже вот-вот Апракса сама примется за управление двором и Феофания будет свободна уединиться в монастыре. Феофания поддакивала: мол, только того и желает. Привыкшая властвовать всем и всеми, она растревожила силы, которыми не смогла управлять, и это подорвало ее гордый дух. Апракса, уже было поверженная, все же выиграла битву за сердце Романа, но Феофания радовалась тому, что Роман стал прежним, – и даже бодрее, веселее прежнего. Она и в самом деле хотела теперь перебраться в Георгиев монастырь, избежав обвинения в наведении порчи, – и довольно. Пусть только Святки пройдут…

Первый, второй, третий вечер поддельный Роман на глазах у всего двора удалялся на ночь в покои супруги. Челядь и бояре переглядывались, подмигивали, Ратимир опять стал отпускать шуточки, которыми провожают новобрачных. Избыв змия, князь вступал с Апраксой в супружество заново. Шептались: а как же приплод тот… змиев? Да может, нет никакого приплода, а от любви змиевой княгиня хворала? Ну, теперь-то она поправится!

Однако вид княгини не обещал скорого возвращения здоровья. Она по-прежнему была бледна, слаба, и все замечали, что высидеть рядом с князем обед в столовой палате ей удается из последних сил. Большую часть дня она лежала, и князь сидел возле нее, развлекая беседой. Каждый день князь самолично выносил Апраксу на руках из терема, укладывал в сани на перины, укрывал медвежьей шкурой и вез кататься. И погода была такая, о какой в эту пору можно только мечтать: мягкое солнышко, легкий морозец. С князем ездили бояре с женами и детьми, целый поезд из пары десятков нарядных саней весело мчался над Окой. Развевались ленты и цветные платки, трубили рога, звучали песни и азартные крики. Словно вернулось свадебное гулянье: состязались в быстроте, катались с гор. В Плечеев возвращались в первых сумерках и сразу садились за богатый стол. Пировали до ночи, и бояре дивились: никогда прежде они не видели своего князя таким веселым и общительным. А что он даже не спрашивал о делах, так какой же болван тьмутороканский станет докучать делами человеку, который только что вернул себе любовь молодой жены?

— Ты что же, хочешь насовсем князем остаться? – шептала Апракса, когда они с Ильяном были наедине в ее опочивальне.

— А как же? Я же слово дал тебя не покидать до самой смерти. Чем из меня князь плох? – Ильян смеялся, и в полутьме было видно, как пламя перебегает по его зубам.

— Но что же ты в этом понимаешь, в княжьих-то делах, ты же бес! – Апракса смеялась, чуть задыхаясь, и запускала пальцы в его волосы. – Это тебе не тучки небесные пасти!