Книга Утаенный меч, страница 155 – Елизавета Дворецкая

У церкви толпился народ – не расходились после службы, ждали. За прошедший год шесть миловских девок вышли замуж, а Пушилин сын Веретно ушел в примаки к богатому мужику из Ненаглядова, и всех их сегодня ждали в гости к родителям. После литургии они стали съезжаться со всех сторон – из Ненаглядова, из Родимовки, из Желанова и Любезновки. С востока и запада вдоль Оки подъезжали одни-двое саней, полных народом, веселым и уже немного хмельным, под гудение рожков, звон бубенцов и песни. Перед церковью сани останавливались, начинались объятия с родней и соседями, потом все дружно шли к родителям молодой. Приехала из Доброва Маруля со своим поповичем, но честь оказаться самой лучшей парой в этот раз была предназначена не для них.

Даже самые старые миловские бабки не помнили такого, чтобы молодая приезжала на пяти санях с десятком всадников, да из самого Плечеева. Молодая, ставшая княгиней. Как в Плечееве многие долго не верили, что Всеволодова княгиня – крестьянская дочь из села, так и в Милове многие долго не верили, что Агнеина Елеса выходит за самого князя, за Всеволода Глебовича. Правда, миловским, знавшим Елесу и ее семью, поверить в этот брак было легче, чем плечеевским, для которых она как с неба свалилась.

Поезд из Плечеева встретили шумом, даже колокола зазвонили. Сквозь толпу медленно поехали по улице к Агнеиному двору; у ворот стояли Агнея с Ермолаем, державшим на рушнике хлеб с солью в верхней корке. Всеволод помог Елесе выйти из саней; подходя к родителям, она увидела слезы на глазах Агнеи и по взгляду, брошенному на отца, поняла, о чем та думает. В последнее время Елеса и сама думала о чудесном рождении своего отца больше, чем когда-либо прежде. Он, – рожденный от волчицы и невольного оборотня, зверь, выученный быть человеком и жить среди людей, много лет носивший жутковатую славу, замешанную на боязни, отмеченный рваными шрамами от зубов темного света, – в этот день исполнял один из самых радостных человеческих обрядов: приветствовал в своем доме дочь-молодуху и ее мужа. Сам Ермолай был отчасти смущен – впервые в жизни Елеса видела такое, – но глаза его под косматыми бровями искрились радостью.

Приехавшие и местные толпились у ворот, представляя собой причудливую смесь деревенских овчинных кожухов и плечеевских шуб, крытых цветной шерстью и шелком. Боярыни Стефания и Федосья Иерофеевны косились по сторонам, но, видя, что Всеволод разговаривает с родными и соседями жены уважительно, тоже стали улыбаться и приветливо кивать в ответ на поклоны. От разницы укладов не все сходило гладко: потолпились на крыльце, потолпились в избе, не сразу решив, кого пропускать вперед, старших или знатных – дело-то семейное. Наконец расселись среди толкотни, говора и поклонов. Никогда, может, кроме давней свадьбы Агнеи и Ермолая, здесь не было столько народу. Ермолай поднял и пустил по кругу первую медовую братинку, Иерофей – вторую, потом Рагуил, потом сам Всеволод. Приехавшие женщины сидели за столом, Агнея и сваха-соседка Стефанида хлопотали у печи, пекли блины. Первый блин положили на оконце – пригласили предков угощаться, всех вместе, не называя имен.

Сперва застолье выходило несколько натянутое, плечеевские бояре и миловские крестьяне не знали, как и о чем друг с другом говорить, потом сердца оттаяли, разогретые медом и горячими блинами, и пошло веселье. Миловцы рассказывали, какой хорошей была Елеса: мол, всегда знали, что она – чудо-девка и судьба у нее будет особенная. Плечеевцы выхваляли своего сокола – Всеволода Глебовича, как это делают все родичи молодых. Всеволод развеселился, видя, что в Милове его жена окружена почетом, едва ли не большим, чем он сам, и оттого это застолье было ему приятнее плечеевских, где на Елесу смотрели кисло.