Онлайн книга «Утаенный меч»
|
— Отдыхай, моя родная, – шептал князь. – Скоро всем твоим невзгодам конец придет. Если бы ты сейчас на небо взглянула – красота там какая! В эту ночь небеса раскрываются, звезды ясные хороводы водят, по радужной дороге друг за дружкой гоняются, хохочут. Солнце-Князь с женой своей, Луной-Княгиней, встречается, и ради праздника они мирятся, целуются, за стол вместе садятся. — Тебя… видать, туда тянет, да? – шептала Апракса, хорошо помнившая, кто держит ее в объятиях, чьи глаза, светящиеся собственным светом, смотрят ей в лицо. Сейчас ей вдруг стало жутко под взглядом этих нечеловеческих глаз, но испугаться уже не было сил. – В небо? Все ваши тоже в эту ночь резвятся? Ваших ведь… на страшные вечера… некрещеные… земля выпускает? — И наши резвятся, огненные змии в небе играют, носятся наперегонки А то еще тучи оседлают, будто коней богатырских, и борются друг с другом, молниями бьются, как копьями. — И ты… тебя ждут… — Подождут, – ответил он, не уточняя, говорит об огненных змиях или о плечеевских боярах. – Я от тебя никуда не уйду, моя родная, не думай даже. С тобой навсегда останусь, клянусь тебе, лебедь моя белая. Ничего на свете мне нет тебя дороже. И в небесах сейчас пиры готовят, у Солнце-Князя в тереме золотом столы накрывают. Зорьки ясные в красное платье наряжаются, звездами частыми убираются, лучами солнечными подпоясываются. Как заиграют в рожки и бубны – пойдут плясать заря утренняя Марья, заря полуденная Дарья, заря вечерняя Макарида, заря полуночная Маремьяна, и от плясок их сюда, на землю, искры золотые дождем посыплются … Он говорил и говорил, шептал, щекоча ее бледную щеку усами и бородой, и Апракса постепенно погружалась в мягкую теплую дрему. Она испытывала блаженство покоя и любви, сладкая дрема манила ее, обещая сделать это блаженство вечным. Великое повечерие началось, и напрасно Феофания, Всеволод и бояре оглядывались на вход в собор, едва там начиналось шевеление толпы, – князь и княгиня не появлялись. «Уж хоть сам бы пришел, коли жена не в силах», – про себя ворчала на внука Феофания. Вот уже отец Синдимий вынес на середину храма высокую зажженную свечу – ту самую звезду, что знаменует рождение Христа, – и запел: Рождество твое, Христе боже наш, Возсия мирови свет разума. В нем бо звездам служащии звездою учахуся Тебе кланятися, Солнцу правды, И тебе ведети с высоты Востока. Господи, слава тебе! Князь так и не пришел. Ничто на свете не могло оторвать его от Апраксы, погруженной в мягкое беспамятство. — Спи, родная моя… – нежно шептал он. – И знай: никогда я тебя не покину… Под звон колоколов он мягко приник губами к ее бледным губам и глубоко вдохнул, выпивая последние капли жизни. Припал ухом к ее груди и вслушался в тишину, в молчаливую звездную бездну. Потом поднял голову и еще раз взглянул в неподвижное, навек застывшее лицо с закрытыми глазами. — Мы не прощаемся, родная моя, – шептал он, и пламя, перебегавшее по его зубам, усилилось. – Пора в путь, ждет тебя синяя туча – кораблик летучий, растворяются ворота терема хрустального. Сделаешься ты яркой звездочкой небесной – я буду к тебе прилетать. Сделаешься ты зорькой утренней ясной – я стану в лучах твоих купаться. Никого я не знал тебя прекраснее и не узнаю. Там, в небесах чистых, в теремах хрустальных никакие уже беды земные тебя не достанут. |