Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 97 – Наталья Шнейдер

— Что этому фанту сделать?

Марья Алексеевна помолчала. Пауза вышла длиннее, чем после всех прежних фантов.

— Этому фанту, — протянула она, — поцеловать медведя.

Подростки взвыли. Гусар крякнул. Цыганка закусила губу, а Доктор стал очень внимательно изучать паркет под ногами.

Я стояла посреди гостиной в тулупе мехом наружу, жар потек от щек к шее и вниз, под тулуп.

— Фант есть фант, — напомнил гусар.

Медведь подошел, неторопливо, вперевалку, как и положено медведю, и остановился передо мной. Чуть помедлил, потом поднял руку, ту самую, без рукавицы, и сдвинул войлочную личину вверх, до самого носа.

Подбородок. Гладко выбритый, хоть он и успел к этому часу потемнеть от щетины. Губы, знакомо сжатые в прямую линию.

Я подцепила край бересты и тоже подняла ее до носа. Луша на рогах затихла.

Медведь был выше меня на голову. Он наклонился, я поднялась на цыпочки и в последний миг подумала, что сейчас ткнусь в него носом под личиной, и все засмеются, и…

Губы у него были теплые. Совсем не каменные.

Гостиная куда-то делась. Хохот подростков, гусарское «Ого!», треск свечей — все отодвинулось и стихло, будто я нырнула под воду. Медвежья рука на миг легла мне на поясницу, поверх тулупа, и от этого прикосновения у меня подогнулись колени.

Медведь отстранился первым. Опустил личину, поклонился мне коротко и безупречно и отошел к вожатому, будто ничего не случилось.

Я дернула бересту вниз, едва не уронив Лушу. Под личиной было жарко, будто в печи.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала Марья Алексеевна из-под платка. — Последний фант остался?

— Да, — отозвалась Мария Павловна.

— Этому фанту, — объявила генеральша, — доставить козу домой в целости и сохранности.

Подростки снова взвыли. Медведь молча поклонился креслу.

Марья Алексеевна наконец стянула платок с глаз, обернулась и оглядела нас. Задержалась взглядом на мне. На медведе. И ничего не сказала. Только улыбнулась так, как улыбаются люди, которые все знали заранее.

Подростков отпустили с нами. Мария Павловна взяла с гусара честное слово вернуть всех троих до рассвета, а с самих подростков — что слушаться будут, как отца родного. Младшего, ревевшего на весь дом, увели спать.

Вся троица почему-то облюбовала наши сани. Я этому только обрадовалась. Можно было слушать полудетскую болтовню и молчать, делая вид, будто ничего особенного не произошло.

Дальше все слилось в одну сплошную круговерть. Еще один дом, потом еще. Где-то нас встречали сразу на крыльце, где-то приходилось стучать, пока не высунется заспанный лакей. Молодежь распоясалась окончательно: долговязый изображал петуха уже без всякого фанта, барышня плясала с журавлем, младший требовал у каждой хозяйки пирогов «для козы, а то помрет». Коза помирала дважды. Доктор оживлял ее с прежним усердием.

Медведь больше никаких номеров не показывал. Стоял у стены рядом с вожатым, огромный, косматый и молчаливый. И всякий раз, оборачиваясь, я натыкалась на темный блеск в прорезях его личины. Или мне так казалось. Я отворачивалась, а через минуту ловила себя на том, что снова смотрю в его сторону.

В одном доме опять затеяли фанты. Кто-то пел, кто-то плясал, долговязый, красный как рак, читал стихи собственного сочинения. Цыганке выпало расцеловаться с хозяином дома, грузным добродушным мужчиной. Тот коснулся ее губ очень аккуратно, косясь при этом на вожатого. Все хохотали.