Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 51 – Наталья Шнейдер

Голос у нее сел. Она потерла глаз и сообщила:

— Дует тут. Окно заново утыкать надо.

— Утыкаем, — согласилась я.

Образа она развернула сама и никому не дала нести. Долго возилась в красном углу сперва у меня в комнате, потом в своей, один образ спустила в людскую, где спали девчонки: «Нехорошо без пригляда-то», хотя там уже стоял один образ, простенький, на дереве без оклада.

— Все. Спать идем, — сказала наконец тетка, и голос у нее дрожал.

Я добралась до спальни по стеночке, разделась не помню как. Последняя мысль перед тем, как отрубиться, была желанием поспать лет этак пять. Ну хотя бы как медведю, до весны. А с маклером чтобы разобрались без меня.

Разумеется, поспать мне никто не дал. Проснулась я оттого, что меня больно укусили за ухо.

— Сдурела? — пробормотала я.

Луша застрекотала и цапнула меня снова.

— Да проснулась я!

Я села, прижимая ладонь к пострадавшему уху. Луша отскочила на край кровати, припала на передние лапы и распушила хвост. Вся мелко подрагивая, она смотрела на меня так, будто решала, куда укусить в следующий раз.

— Что случилось?

Луша метнулась к двери, снова ко мне, опять к двери. Мигом проснувшись, я подхватила халат. Попасть в рукав удалось не сразу. Луша отчаянно застрекотала, прыгнула — и растворилась в двери.

Я подобрала отвисшую челюсть. То есть я держу форточку открытой, чтобы эта зараза могла ходить во двор по своим беличьим делам, а она спокойно прыгает сквозь двери?

Мысль промелькнула и исчезла, потому что на половине Громова зазвенело стекло.

Забыв подпоясать халат, я вылетела в коридор.

— Петр Алексеевич?

Нет ответа.

Я успела добежать почти до двери столовой, когда стекло зазвенело снова — уже у меня за спиной.

Я развернулась, едва не свалившись, и понеслась обратно. Опять звон — уже не такой громкий, будто посуды об пол. И следом — едва слышный треск, от которого у меня волосы встали дыбом.

Я распахнула дверь своей комнаты и закашлялась от скипидарной вони.

По полу разлетелись глиняные черепки и угли — впрочем, уже пылающие по-настоящему. По поверхности лужицы бежало пламя. Вот оно подхватило неровный клок — кажется, пакли, и та вспыхнула.

— Пожар! — заорала я так, что у самой заложило уши. — Тетка! Нюрка! Парашка! Вставайте! Пожар!

Огонь добежал до шторы и вцепился в нижний край.

Дверь соседней комнаты распахнулась. Тетка выскочила — босая, в сорочке и платке, кое-как накинутом на плечи. Седая коса змеилась по спине.

— Боже милостивый!

Я бросила на пол халат, накрывая самый большой очаг огня. Пробежала поверх босыми ногами — хорошо, что халат толстый, как телогрейка, — схватила с комода шкатулку с документами и отцовскую книгу в веселом ситчике.

— Держи. Это вынести, сохранить непременно. Девчонок буди. И постояльца.

Он, конечно, уже не спит, учитывая, что сперва зазвенело на его стороне, но мало ли.

— А ты? — Тетка прижала вещи к груди.

— Бегом!

Она исчезла.

Я метнулась в уборную, подхватила там кувшин с водой, выплеснула ее на штору — высоко, как смогла. В огне пролегла полоса, пламя зашипело, но рядом продолжало гореть.

Вскрикнула тетка, а следом долетел голос Громова:

— Вон! Буди людей! Воды!

Я подняла с пола халат. Магией рванула с гардины шторы и, едва они рухнули на пол, накрыла их халатом. Он задымился, но все же удержался.