Книга Сон-да-Ветер, страница 28 – Александра Глазкина

Жрица при моем появлении не произносит ни слова. Я торопливо прохожу мимо, и ее взгляд жжет мне спину. Или это просто солнце набирает силу?

Во дворе Габи ничего не изменилось, все тот же разгром в доме, но теперь, при дневном свете я замечаю еще и многочисленные следы на песке. Значит, он не сам смог уползти к морю, его все же забрали, но кто и куда? И зачем? К жрице обратиться я не решусь. Куда же мне идти? К старейшинам? Но что я им скажу, если самого Габи нет? Поверят ли мне, если Сомния обещала светлый путь и срок возвращения каравана еще не вышел. Маме я сказать не могу. От кого угодно, но только не от меня она узнает о смерти отца!

И тут, прямо посреди чужого двора, меня настигает весь ужас случившегося. Я падаю на колени и, закусив край шали, корчусь в беззвучных рыданиях. Отец погиб! Я никогда больше его не увижу, и нашим мечтам о жизни в срединной земле не суждено сбыться!

Наконец, с трудом поднимаюсь. Аккуратно затворяю дверь и заметаю темный след на песке. Не хватало еще, чтобы мама через забор увидела разгром и позвала людей. Сначала мне нужно решить, что делать с открывшейся ужасной правдой, а пока иду к Азе. Она бледна, на ноге — огромный ожог.

— Как подобное могло случиться? — изумляюсь я. — Игнис не мог причинить тебе вред!

— Я выронила факел, — говорит она, — прямо во время церемонии. И подумала, что боль могла бы отвлечь меня от увиденного, вот и… Игнис счел мои помыслы просьбой. Меня теперь выгонят, да?

— Ну, что ты, — утешаю я, осторожно смазывая рану, хотя понятия не имею, как жрица наказывает тех, кто сбил церемонию.

Азе вдруг всхлипывает.

— Это было ужасно! Никогда не думала, что увижу подобное!

Кровь, вспоминаю я, кровь на алтаре. Собак для жертвоприношений выращивают стражники поселения. Иногда я захожу к ним, принося объедки, и, каждый раз играя с забавными черными щенками, молю, чтобы мне не скоро пришлось стать свидетельницей действа, где им перережут горло.

— Что произошло ночью? — спрашиваю, но Азе отчаянно мотает головой,

— Нет, я не могу, я не должна! Мы же обет давали! Тебя не позвали, она сказала, ты не достойна знать! Как же так, Нира? В ту же ночь, что она сама надела тебе ожерелье, признавать свою ошибку?

— Значит, опасаться нужно мне, а не тебе, — отстраненно говорю я.

Сейчас меня меньше всего беспокоит весть, что жрица отстранит меня от служения, все понятно и так. Куда хуже, что теперь понятны причины, подтолкнувшие ее к подобному решению.

Азе близка к обмороку, все-таки людям крайне редко приходится испытать на себе действие огненной стихии. И, кроме мази, мне приходится дать ей еще и успокаивающий отвар. Потом я сижу, держа Азе за руку, пока она не уснет. Пусть Сомния подарит ей счастливый сон! Я возвращаюсь в храм, где под суровым взглядом жрицы водружаю на место сосуд с мазью. Азе он больше не нужен, действие остросонника так сильно, что ожог заживет до утра. Потому и ценят его, потому и держат в хранилище на равных с дорогими украшениями и отрезами расшитых тканей. Я жду, вот сейчас она скажет мне, что я должна вернуть ожерелье и отказаться от священных обетов, но звучат совсем другие слова:

— Приберись в зале, Нира, — указывает мне жрица, — сегодня тебе придется работать за двоих, раз Азе не придет.