Книга Сон-да-Ветер, страница 27 – Александра Глазкина

— Стихии изначальные принимают нашу власть. Сомния принимает наш обновленный союз, — торжественно произносит Терра.

Интересно, почему она ведет обряд, успеваю подумать я, и тут же понимаю — должно быть, по праву старшей. Я уже перестал гадать, откуда приходит ко мне информация, но понимаю, что Акве, как и я живет здесь свою первую, человеческую жизнь, в то время как Игнис и Терра — древние, чье время уходит в головокружительную тьму прошлого. Терра тем временем речитативом произносит нечто, напоминающее молитву. Мы послушно повторяем. Я ведь еще не знаю этого языка, но смысл постигаю: хвала великому Творцу, создавшему мир, и его венценосной супруге; благодарность за оказанную честь и обещание следить за стихиями изначальными.

Венцом же церемонии (я предвкушаю это с легким трепетом) становится наш переход в стихийное состояние и раскрытие друг перед другом как доказательство того, что мы не замышляем дурного. Меня захлестывает холодной энергией воды, обжигает огненной струей, но тут же овевает целительной лиственной прохладой. Мы кружимся, смешиваясь и растворяясь, танцуя вечный танец торжества жизни.

И разлетаемся, не прощаясь. Собираем себя заново, отпускаем чужое, напоследок касаясь энергетическим потоком, и возвращаемся каждый в свою стихию. Если бы я и хотел узнать о других, то человеческие посиделки и болтовня не дали бы мне больше, чем я получаю сейчас, когда во мне, в каждой частичке моей души живет память и боль, время и торжество, все, что когда-то творилось со стихиями этого мира. Теперь мне все это доступно для постижения и принятия. И теперь у меня уйма времени, чтобы дать своей человеческой ипостаси собраться с мыслями.

Когда я улетаю, последний из всех, Храм Сомнии медленно растворяется в пространстве, скрываемый бледной завесой, и вот уже ничего не остается, только две струящихся лунных дороги на темной океанской глади.

НИРА

Ночь не принесла облегчения. Уверена, Сомния пошлет мне знак, вот только уснуть я так и не могу. Плачу, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не потревожить маму. И, едва рассветает, сразу ухожу в храм, потому что знаю, что не выдержу и расскажу ей все.

Жрица встречает меня на ступенях. Я хочу поведать ей о Габи, но что-то сдерживает мой порыв, ведь тогда придется вернуться к разговору о знамении, о том, что я оказалась права, а она ошиблась, провозгласив ложное решение и, тем самым, отправив на смерть столько людей. Не нужно быть исполненной мудрости, чтобы понять, что это повлечет за собой лишь недовольство. Поэтому я лишь складываю ладони в ритуальном приветствии и проскальзываю мимо.

— Азе заболела, — несется мне в спину. — Ступай и отнеси ей мазь из остросонника, она в хранилище.

Я замираю. Мазь, которая осталась в изголовье кровати Габи. Я была так шокирована его исчезновением, что забыла ее вернуть.

— Нира, ты слышишь?

— Да, конечно, — отвечаю я как можно смиреннее.

Азе живет на соседней улице. Я могу по пути незаметно заскочить к Габи, забрать мазь и отнести ее Азе. И никто ничего не узнает. Я иду в хранилище, стою там ровно столько, сколько нужно, и возвращаюсь, завернув в шаль первый попавшийся сосуд такого же размера. В ритуальной зале еще чадят факелы, и стоит тяжелый густой запах. Странно, разве после нашего посвящения проводили еще какой-то обряд? Я не сразу вспоминаю, что это, а вспомнив, бросаю взгляд на алтарь. Так и есть, он залит темным. Что же случилось сегодня, если жрица решилась на жертву, и кто из собак отправился под нож?