Книга Эдера 3, страница 33 – Мирослав Адамчик

— Не в твоей,— воскликнула она, притягивая меня к себе,— в моей любви к вам, ничтожные мальчишки! Ах, дурачок, ты этого не понимаешь.

Джулия схватила мою голову и несколько раз стукнула ею о свою.

— Имей в виду, я писательница, интеллектуальная женщина, Джулия Висконти. Конечно же, ты не слыхал этого имени и никогда не читал моих книг. Но это тебя не портит, мой маленький слуга. Да, мой раб, твоя Джулия — женщина-писательница и если я влюбляюсь, то до безумия, до самоотрицания, до самоотречения. Влюбляюсь в красоту, в божественную глупость, падаю ниц перед нею, молюсь на нее в сладострастном порыве самозабвения и самоуничижения. Я пьянею от счастья, когда меня оскорбляют.

— Ну, милое мое дитя... — тут я все-таки был вынужден прервать ее. — За такого уж простака ты меня все же не считай. Пусть я не читал твоих книг...

Она не дала мне договорить, придя в восторг, для меня нежелательный.

— Ты назвал меня «милое дитя»? — крикнула она, бурно обнимая и зарываясь ртом в мою шею.— Ах, как это хорошо, еще лучше, чем «милая шлюха»! Это блаженство во сто крат лучше того, чем то, которое ты, кудесник любви, заставил меня пережить. Голый маленький лифтерик лежит со мной в постели и называет меня «милое дитя» — меня, Джулию Висконти! Это необыкновенно, это меня уносит! Я не хотела сказать, что ты как-то особенно глуп, красота всегда глупа, потому что она просто бытие. Боже, до чего же ты красив, мой маленький слуга!

— Ну что ты несешь, Джулия? Как раз наоборот, меня твоя красота...

— Вздор! Вздор! Это ты себе внушил, мы, женщины, должны быть счастливы, что вам нравится наш набор округлостей. Божественная прелесть, перл творения, эталон красоты... Это вы, совсем еще юные мужчины, с ногами, стройными и худыми...

Я смешался и покраснел. На секунду у меня мелькнуло смутное подозрение. Но я взглянул на нее и оно рассеялось. Да и слова, которые она, прижимаясь губами к моему локтю, зашептала, то взволнованно возвышая голос, то нараспев, меня вполне успокоили.

— Веришь ли, любимый, что с тех пор, как я научилась чувствовать, я любила только тебя, тебя одного. Ну, не тебя, конечно, но идею такого, как ты — ту идею, которая в тебе воплотилась. Можешь считать это извращенностью, но мне противен мужчина в годах с бородой и волосатой грудью, зрелый, быть может, даже значительный человек. Умный мужчина — это ужасно, это гадость! Только вас, мальчишек, я и любила всю жизнь. Девочкой тринадцати лет я влюблялась до умопомрачения в своих сверстников. С годами для меня, конечно, слегка менялся их возрастной ценз, но за пределы восемнадцати лет мои стремления, моя любовь ни разу не перешагнули. Тебе сколько лет?

— Двадцать,— соврал я.

— Ты выглядишь моложе. Для меня ты уже чуть- чуть староват.

— Я для тебя староват?

— Ладно, ладно, такой, какой ты есть, ты мое блаженство. Сейчас я тебе скажу: может быть, эта страсть объясняется тем, что я никогда не была матерью, матерью сына. Я бы его боготворила, будь он не совсем дурен собой. Но где уж там сын от моего мужа! Может быть, вот эта страсть и есть всего лишь неутоленное материнство, тоска по сыну. Ты говоришь, извращенность? Ах, это не извращенность. Вообще, любовь — насквозь извращенное чувство. И другой она быть не может...

Сеньор Кварнеги закашлялся и уже заговорил каким-то совсем другим голосом, уставшим и как бы надтреснутым.