Книга Средневековый детектив, страница 76 – Владимир Романовский

— Готский Двор освобожден Константином от денной дани на всю неделю, и за это вменяется его пивоварам первую кружку лить бесплатно, а вторую за обычную плату.

На этот раз восторженные возгласы звучали искренне.

Один из собирателей вестей протянул Малану-младшему на помост свиток.

— Что у тебя там? – спросил бирич обычным голосом.

— Смешно, – лаконично ответил собиратель.

Малан-младший развернул свиток, пробежал написанное, издал короткий смешок, снова сделал торжественное лицо и, обратясь к народу новгородскому, сообщил, —

— Жена тиуна Пакли нынче гадать настроилась. Гадала она, гадала, ворожила себе, ворожила, да и в обморок … – он выдержал короткую паузу, чтобы выделить следующее слово, редкое в его обычном сухо-деловом государственном лексиконе, и потому звучащее в его исполнении комически, – … брык.

Толпа засмеялась.

— Лежит она себе в обмороке в опочивальне, но не просто лежит, а разговаривает на премудрых, а потому непонятных, языках. Никто не может понять, что она говорит, и … – он посмотрел в свиток – … ногой … дрыгает.

Опять засмеялись.

— А пузом она колышет? – выкрикнули из толпы.

Малан-младший проигнорировал вопрос.

— Я говорю, пузом колышет? – снова раздалось из толпы, громче.

Кто-то полез было вразумлять спрашивающего, мол, кому какое дело, колышет жена тиуна Пакли пузом или нет, но оказалось, что многие заинтересовались, и вразумляющему дали по уху.

— Я, право, не знаю, – сухо ответил Малан. – Не сообщают. От себя добавлять или предполагать что-то я не могу – это противоречит уставу биричей. На сегодня все, новгородцы. Счастливого вам дня. Уступаю место дьякону Рябинного Храма отцу Анатолию.

Некоторые стали расходиться, но большинство осталось – а вдруг отец Анатолий скажет на этот раз что-нибудь забавное?

Отец Анатолий, всегда пристраивающийся поговорить сразу вслед за биричем, взгромоздился на помост, потерял равновесие, и въехал лбом и плечом в бок вечевого колокола. Толпа разразилась хохотом. Анатолий, толстый и одышливый, коротко выругался по-гречески, потер ушибленный лоб, распрямился, колыхнув робой, и состроил фальшиво-умиленное лицо.

— Да бериежеот васс … Бох … навгороццы, – сказал он, старательно выговаривая слова. – Бох … лиубиет васс. И … граци … васс тоже. А вот послуша-ети, шето сказать мудры Эклезиастес про насс, кои являться велик грешник. Мудры Эклезиастес сказать, «Не осерчай внутри твой сердцие, ибо серчает только стоирос дубовый. А не спроси почем былые время лучший чем сейчас, потомушто не приходить от мудрости ты просить это». Что он сказал, как думать, навгороццы? А ты думать! Теперь же слушать скриптуру Лукаса.

Он развернул свиток и прочел, чище и лучше, чем когда импровизировал речь, —

— «Можно ли платить кезарю десятину? Он же, поняв их хитрость, ответил, что вы Меня искушаете? Покажите Мне динарий. Чье на нем изображение и инсигния? Они ответили – кезаревы. Он сказал им, итак, отдавайте кезарю то, что кезарево, а Богу – Божие».

— Вятко-писец ему помогает, – сообщил Бова-огуречник, пристроившись рядом с зодчим.

— Кто такой? – спросил зодчий.

— Да служит малый при церкви у них. Анатолий ему говорит, что сказать надо на вече, а Вятко писцует это, но не так, как Анатолий сам говорит, а чтобы понятно было.

— Приходите сей ночь … вечер … на службу в церковь, навгороццы! – радостно сказал Анатолий, закончив цитировать. – Служба хорошая очень сей вечер.