Книга Средневековый детектив, страница 101 – Владимир Романовский

— Не любят.

— Откуда ты знаешь?

— Большинство новгородцев люди бедные, – сказала Дике.

— Нну… – Детин подумал, куда это она клонит. – Не такие уж бедные.

— Но ведь беднее тебя?

— Да.

— Чему ж удивляться?

Детин судорожно вздохнул.

— А те, кто хочет … чтобы меня казнили, и чтобы варанги с бедными новгородцами помирились … Они кто?

— Это мы попробуем выяснить.

— Может, Житник?

— Может быть.

— Тогда дело худо. Если Житник себе чего-то в голову вбил, тогда все.

— Нет, не все. Суд должен быть открытый.

— Ну и что?

— Без некой, возможно высокой, степени честности не обойтись. Поэтому нам с тобой нужно придумать … вернее, мне нужно придумать, что ты должен говорить на суде.

— А на что это повлияет?

— На многое. История эта с убийством – она странная очень.

— Странная?

— Именно. Стражники, нанятые частным образом, нашли тело Рагнвальда у дома на Улице Толстых Прях. Но никто не утверждает, что именно там он был убит. Тебя обвиняют в убийстве из ревности. Зачем ревнивцу убивать соперника под окнами, если гораздо безопаснее – сделать это дома, а тело зарыть в саду? Поговаривают, что Рагнвальд нес любовнице своей какие-то свитки. Свитки нигде не нашли. Любовница исчезла. Ее все ищут. Убить ты ее не мог – тебя схватили, когда она была жива-здорова. Куда она делась? Неизвестно. Либо ее похитили, либо она скрывается. Первое вероятнее, потому что женщина, если одна, так хорошо скрыться в Новгороде не может, а если нашелся помощник – так ведь объявлена награда за поимку, и немалая – помощник давно бы ее сдал охране. Жена твоя говорит, что ты сам признался в убийстве Рагнвальда, но она также говорит всей округе, что домовые украли у нее в прошлом году семейный амулет.

— Амулет? Какой амулет? – спросил Детин.

— Семейный.

Детин заплакал.

На торге все шло своим торговым чередом. Кривлялись, подражая киевским и ненужно утрируя, скоморохи, зубоскалили юные дети боляр, убытки, как верно подметил восемь веков спустя насмешливый поэт, вымещались на ближнем. Огуречник Бова, ворча и кряхтя, снова чинил лавицу. Проще и дешевле было бы просто купить новую или позвать плотника – на торге их было четверо – но у Бовы был твердый принцип – не расставаться с деньгами, которые уже есть, какие бы явные выгоды не сулило капиталовложение. Молочница усмехалась, выпятив большую мягкую грудь и глядя на Бову, и томно вздыхала.

Неожиданно увидела она того самого – странного человека, которому давеча Бова повредил руку. И шел он опять к Бове. Молочница испугалась, и за него, и за Бову, и стала подавать Бове знаки, но Бова, как все неумехи, с головой ушел в нехитрое дело починки лавицы и поднял голову только тогда, когда Годрик встал перед ним вплотную. Бова быстро оглянулся по сторонам. Двух громил, вступившихся давеча за негодяя, нигде не было. Бова потянулся за ножом и обнаружил, что нож находится в руке Годрика.

— Не потерял ли ты чего, добрый человек? – спросил Годрик участливо.

— Совсем ничего не потерял, – уверил его Бова.

— А хочешь я тебе нос отрежу? – спросил Годрик.

— Нет, – сказал Бова.

— Вежливость прежде всего, – сказал Годрик наставническим тоном. – Нужно сказать, нет, спасибо. Говори.

— Нет, спасибо, – сказал Бова.

— Вот видишь? Все сразу встало на свои места. Вежливость – в ней сила! И ведь не составляет труда быть вежливым, а сколько плохого в мире происходит из-за того, что кто-то поленился и не выказал должного почтения в нужный момент. Не так ли, бедный друг мой?