Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 90 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

У входа в комнату хранения нас встретила бледная, но собранная Ева с ключом и журналом учета в руках.

— Добрый день, — сказала она ровно. — Прошу.

Изотова вошла внутрь, окинула взглядом стеллажи, сейф, холодильник, затем повернулась к Еве:

— Откройте сейф! — скомандовала она таким тоном, что бедная Ева аж передернулась, но взяла себя в руки и вопросительно взглянула на меня.

Я чуть качнул головой: мол, делай, что она говорит. Ева сразу же набрала код, и тяжелая дверца распахнулась. Внутри стояли ряды плотно закрытых коробок и бутылей с препаратами, все подписанные, с маркировкой и датами.

Изотова наклонилась, взяла одну коробку, прочитала этикетку, поставила на место. Затем другую, третью. Губы ее гневно сжались.

— А это что? — просияла наконец она, вытащила упаковку и поднесла к свету. — Препарат «Дипромед», срок годности до декабря прошлого года. Почему он до сих пор здесь?

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Ева растерянно моргнула.

— Елизавета Петровна, это, наверное, остатки от старого запаса, — сказала она. — Мы не успели его оформить, прошло всего три недели после истечения срока годности. Он не используется, мы его просто держим до утилизации.

— До утилизации? — переспросила Изотова с жесткой иронией. — А где тогда акт о выявлении просроченного препарата? Где карантинная зона, в которой он должен лежать отдельно от годных? Покажите мне! Или хотите сказать, что просроченные препараты валяются у вас на одной полке с действующими просто так, без оформления?

Я буквально кожей почувствовал, как в комнате повисла оглушительная тишина. Даже Бурштейн перестал записывать и поднял на меня свои печальные глаза.

— Елизавета Петровна, — сказал я медленно, стараясь, чтобы прозвучало твердо, но не подобострастно, — мы признаем это нарушение. Это моя недоработка, и я готов ее исправить прямо сейчас. Ева Александровна, помести, пожалуйста, эту упаковку в зону отдельного хранения и немедленно оформи акт о выявлении просроченного препарата. Комиссия увидит, что мы не прячем косяки, а устраняем их на месте.

Изотова усмехнулась и карикатурно зааплодировала:

— Браво! Очень благородно, Сергей Николаевич. Только вот есть такая вещь, как ответственность за хранение просроченных препаратов вместе с годными. Знаете, чем это может грозить?

— Знаю. Штраф. И, возможно, предписание.

— Не только. В некоторых случаях материалы уходят в суд, а суд приостанавливает деятельность! — Она победно зыркнула на меня и радостно разулыбалась.

Вот тут внутри меня что-то екнуло. Самарцев сзади сдержанно кашлянул, Наиль напряженно замер. Александра Ивановна поперхнулась. Ева стояла ни жива ни мертва.

— Но мы ведь не в клиническом центре, — вдруг подал голос Бурштейн. — Елизавета Петровна, может, ограничимся обычным предписанием? Это же такая ерунда. Тем более они уже сейчас готовы все исправить.

Изотова резко обернулась к нему:

— Яков Моисеевич, вы просто не в курсе, сколько раз я видела, как «исправляют» прямо при проверке, а потом через месяц находят то же самое. Нашей комиссии такие «поблажки» не нужны.

— А мне претит ваша принципиальность ради принципиальности, — спокойно, но с нажимом ответил он. — Мы приехали проверять санаторий, а не уничтожать его. Да, здесь есть нарушения, но они ничтожно мелкие и вполне устранимые. Давайте смотреть объективно, коллеги.