Книга Двадцать два несчастья. Том 13, страница 95 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Понял, — ответил я, чувствуя себя двоечником.

— И радуйся, что они жадные, — нравоучительно добавил он. — Пока твоя фальшивка идет наверх, проверять ее никто не станет, потому что каждый в этой цепочке торопится доложить первым.

Вот за это, собственно, я его и уважал. Человек не написал в жизни ни одной научной статьи, а в вопросах первичности разбирается почище, чем половина знакомых мне профессоров.

— И статью поскорее пиши, — сказал Владимир. — Настоящую, со своей фамилией в перечне авторов, а не в том хвосте, куда тебя приписали. Черновик с метками уйдет Лысоткину, а нормальная работа никуда не денется. Она понадобится в тот день, когда придется показать, кто из вас двоих способен написать что-то по существу. Такие вещи решаются за три минуты, ведь пока человек говорит, всем видно, знает он тему или пересказывает чужое.

— Кстати, Михайленко распорядился показать статью лично ему перед отправкой, — вспомнил я. — Выходит, они уже друг другу не доверяют.

— Они друг другу никогда и не доверяли, — возразил Владимир. — Раньше им это было незаметно, а теперь ты все проявил, когда поставил Михайленко в хвост списка соавторов.

Тем временем машина свернула с набережной, и за окнами потянулись тихие переулки.

— Еще кое-что не рассказал, — вспомнил я.

— Говори.

— Про Стефанию. Сначала Михайленко при мне сослался на нее по дате совета, а вчера выяснилось, что она этот совет и назначает, потому что она ученый секретарь института. Что важно, я слышал это имя раньше. При мне Ирина Епиходова говорила по телефону и назвала собеседницу Стефанией. Может, просто совпадение, но вы сами сказали, что не верите в совпадения.

— Ученый секретарь не назначает совет, а лишь ведет протокол, — сказал Владимир. — Но хороший ученый секретарь легко может убедить председателя ученого совета, почему именно в эту дату нужно проводить заседание. Если она человек вдовы, то вдова знает про ваш совет больше Лысоткина. Проверим. И запомни на будущее… Сейчас тебе может показаться странным то, что я скажу, но мотай на ус.

— Мотаю, — кивнул я.

— В общем так, Сергей. Если вокруг тебя начнут появляться женщины, которых раньше не было, докладываешь мне сразу, не рассуждая о том, красивая она или нет.

— Хорошо, — пообещал я.

— И раз уж мы про женщин заговорили. Мне сказали, что у вдовы к тебе большой интерес. Романтический или алчный, дело десятое, главное, ты ее пока не отталкивай.

Такого я, честно говоря, не ждал.

— Простите?

— Не отталкивай и не пугай, — повторил Владимир. — Своего человека к ней подводить поздно: она пуганая и на новых людей смотрит косо, а тебя она однажды уже пустила в дом. Любовник отставил ее в первые же дни после кончины академика и обставил это как осторожность. С тех пор она одна и считает, что вся эта история создана ею. Когда круг сожмется, у нее будет две дороги: либо сесть самой, либо слить подельников. И к этому дню рядом с ней должен быть кто-то, с кем она привыкла разговаривать.

— То есть я, — сказал я.

— То есть ты, — подтвердил он. — И не морщись, в постель я тебя к ней не отправляю, не надо этого, если такой щепетильный. Просто спокойно отвечай на ее звонки и слушай, что она говорит. Подставь плечо вдове. Ты понял, что я имею в виду.

— И еще про Марию Сергеевну, Владимир Николаевич, — сказал я, сделав отметку в памяти насчет Ирины. — Лысоткин велел мне к ней подбираться — значит, могут подобраться и другие, без ухаживаний. Она дочь убитого, и все считают, что у нее остались бумаги отца. Ее кто-нибудь прикрывает?