Книга Двадцать два несчастья. Том 11, страница 72 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Но коллега! Позвольте, ведь в данном случае налицо патологическая созависимость, — возмутился Кондрат Зигмундович. — Обе женщины росли в среде, где их собственное «я» было встроено в обслуживание чужой беспомощности. И получается, что этих женщин все время подавляли больные родственники и частично спекулировали своим состоянием.

Он посмотрел на всех нас триумфальным взглядом и, видя, что все слушают, горячо продолжил:

— И эти женщины…

— Господа, позвольте вмешаться, — степенно произнес Виктор Федорович, подходя к нашей группе. Людмила Чеславна вступила в круг следом за мужем и встала рядом, мягко опираясь на свою трость. — Вы все про душу да про статистику, а ведь у нас тут вполне измеримая физиология. Многолетний уход за лежачим — это длительная аллостатическая нагрузка, хронический гиперкортицизм, перестройка гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси. У одной женщины нервная система пятнадцать лет работала в режиме медленного выгорания, и когда стрессор внезапно исчез, мозгу понадобилась анестезия. Алкоголь — самый дешевый и доступный анестетик из всех известных биохимии. У второй, по-видимому, иной аллельный профиль ферментов и рецепторов. Я бы посмотрел полиморфизмы по серотонину и дофамину, а по альдегиддегидрогеназе тем более — у некоторых популяций именно она и спасает от алкоголизма, чистая биохимическая защита.

— Виктор, ты опять все сводишь к рецепторам, — мягко сказала Людмила Чеславна. — А я вам скажу другое, господа. У женщины, которая ухаживала за родственниками, была очевидная цель: накормить и удержать на этом свете тех, кому без нее не выжить. Когда цель умирает вместе с теми, для кого он жил, у личности образуется пустота, и эта пустота требует немедленного наполнения. Райка заполнила ее водкой. У Венеры пустота тоже была, но у нее уже выстраивался свой собственный смысл существования впереди — замужество и дети, нормальная семейная жизнь, и она перешагнула через провал по этому мостику. Или же она, может, влюбилась. Это, если хотите, не статистика и не созависимость, а ценностно-смысловой ландшафт личности. Виктор Франкл, между прочим, об этом и писал — и не в лаборатории, а в Освенциме. У кого была цель — выживал, у кого не было — ломался.

— Людочка, — снисходительно поморщился Виктор Федорович, — Франкл — это лирика. У него нет ни одной измеримой переменной.

— А у тебя за рецепторами не видно человека, — спокойно ответила Людмила Чеславна.

И тут все пятеро как сцепились между собой. Прямо настолько сильно, что моего участия уже и не требовалось. Я лишь изредка поддакивал и в какие-то особо острые моменты подкидывал в спор по щепке — то возраст Венеры уточню, то упомяну Борьку, сына Райки, — и каждое такое уточнение разжигало новый круг.

Яраги Ярагиевич размахивал в воздухе указательным пальцем и упрямо возвращал всех к репрезентативности и доверительным интервалам. Леонид Ксенофонтович пафосно цитировал то Фрейда, то Юнга и каждый раз требовал восстановить картину семейной констелляции. Кондрат Зигмундович сыпал кодами Международной классификации болезней и грозился, что обеим женщинам показано клиническое наблюдение, хотя одна, по его мнению, уже была упущена. Виктор Федорович все рвался отправить обеих на полный геномный анализ, а Людмила Чеславна с легкой улыбкой возвращала разговор к культурному пласту.