Книга Двадцать два несчастья. Том 9, страница 90 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Дарья Ротт едва заметно улыбнулась.

А Соколовский все же попытался вернуть контроль. Он выпрямился, одернул лацкан пиджака и обратился к Голицыну, а не ко мне, ведь разговаривать со мной для него было уже опасно:

— Андрей Валерьевич, я все-таки хотел бы напомнить, что мы говорим о человеке без действующей лицензии, без институциональной базы, который оперирует в условиях, не отвечающих ни одному государственному стандарту…

— Платон Фомич, — перебил я, не давая ему переключиться на другую тему. Профессора нужно было дожимать. — Вы сейчас пересказываете тезисы Джафарова. Но он хотя бы адвокат, ему за это платят, а вы, если я правильно помню, профессор геронтологии. Так, может, вернемся к геронтологии?

Соколовский побагровел и пошел пятнами. Полуулыбка наконец сползла, и под ней обнаружилось раздражение. Как будто с него сняли маску.

— Вы передергиваете, — обиженно сказал он, и это было новое: раньше он только усмехался.

— Я задал вам три простейших вопроса, — ответил я. — Ни на один вы не ответили. Извините, но тут нечего передергивать, все однозначно. Разве что возникают вопросы к тому, свое ли место вы занимаете.

Я расслышал чей-то отчетливый смешок, а потом кто-то хохотнул, а кто-то в голос рассмеялся:

— Прохвессор кислых щей, я не могу! А-ха-ха-ха!

Соколовский рыбой, выброшенной на берег, разевал рот, после чего откинулся в кресле, положил ногу на ногу и скрестил руки, закрываясь от всех. Но камера показывала крупным планом именно его, а модуль — охвативший его ужас и мысли в духе «будь проклят тот день, когда я согласился прийти на это говенное шоу!».

Голицын перехватил момент — он видел зал на одном телевизионном чутье, без всякого модуля — и выпрямился:

— Спасибо, Платон Фомич, это было… познавательно. — Помолчав, он обратился ко мне: — Сергей Николаевич, у нас есть для вас несколько видеоподключений. На связи со студией люди, которые хотели бы высказаться.

Он посмотрел на монитор, потом на камеру, и я увидел в его глазах что-то похожее на предвкушение.

На большом экране появился тесноватый кабинет, заваленный бумагами и папками до потолка. На столе стояли компьютерный монитор и рамка с фотографией, которую я не мог разглядеть из-за зернистости видеосвязи. За столом сидел Иван Чиминович Петров-Чхве.

— Иван Чиминович, — сказал Голицын, — спасибо, что нашли время. Для наших зрителей: академик Петров-Чхве, научно-исследовательский институт нейрохирургии. Иван Чиминович, вы знакомы с работой Сергея Николаевича?

Петров-Чхве поправил очки и посмотрел в камеру ясным взором. Даже через экран, без всякого модуля, я видел, что он не собирается тратить время на предисловия.

— Знаком, — отрывисто сказал он. — И с работой, и с оперативной техникой. Я проводил экспертизу по делу Хусаиновой, о которой тут упоминали, и работу Сергея Николаевича оценивал лично. Операция выполнена блестяще. Четыре часа у стола, массивная кровопотеря и изолированная гематома в труднодоступной локализации, а в результате пациентка жива и здорова. Если кто-то из моих коллег в студии считает иначе… — он чуть наклонил голову и ехидно добавил: — То, видимо, они давно не заглядывали в профильную литературу.

Соколовский шевельнулся в кресле, однако ничего не сказал, и по тому, как он сложил руки в защитном жесте на груди, было ясно, что и не скажет.