Книга Двадцать два несчастья. Том 9, страница 80 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Я поднялся с кресла, повернулся к мужику, которого охранники все еще держали за обе руки, и заговорил:

— Простите, вы сказали, что из-за таких врачей, как я, потеряли дочь. Мне жаль, правда жаль. Но вот что мне категорически непонятно… — Подняв руку, я осторожно коснулся скулы кончиками пальцев. — Человек в состоянии аффекта бьет как попало. Хватает за грудки, толкает, молотит и колотит, пока не спустит пар. Любой специалист это подтвердит. А вы ударили меня всего два раза, прицельно, в скулу и в челюсть, будто на тренировке. И при этом… — Я чуть повысил голос, потому что в задних рядах отчетливо зашушукались. — При этом вы мужчина крупный. По идее, от пары ваших ударов в полную силу я был бы в нокауте, но у меня всего лишь небольшая ссадина и разбитая губа. Даже ни один зуб не шатается. Либо вы бьете на удивление слабо, как девчонка, либо старались ударить вполсилы и аккуратно, потому что задача у вас была не покалечить, а сделать яркую картинку для этого шоу.

Женщина в сиреневой кофте медленно перевела взгляд с меня на него и обратно. Судя по всему, до нее и остальных зрителей начало доходить.

— И последнее, — сказал я. — Как звали вашу дочь?

Вот тут, собственно, все и посыпалось. Мужик молчал, пожалуй, добрых секунд десять, прежде чем ответить. А ведь имя собственного ребенка, тем более трагически потерянного, человек произносит не задумываясь, хоть среди ночи его разбуди. Это я знал наверняка, потому что столько раз спрашивал родственников в приемном покое, и ни разу за всю мою практику ни мать, ни отец не запинались на имени своего ребенка.

— Л-лена, — выдавил он наконец.

— Елена, — повторил я. — А фамилия?

Снова молчание, на этот раз еще дольше. Этого, впрочем, и следовало ожидать. Голицын шевельнулся в кресле, явно собираясь перехватить эфир, но я его опередил:

— В каком городе? Какая больница? Когда это случилось?

— Вы не имеете права меня допрашивать, — огрызнулся мужик, и в ту же секунду с него слетело все показное горе. Только что он, казалось бы, изображал убитого горем отца, а теперь зло ощетинился.

Эмпатический модуль наглядно демонстрировал, как он паникует и лихорадочно думает, как извернуться, и в этот момент я понял, что актер даже не женат и никогда не был, а дети у него если и есть, то только внебрачные, о которых он даже не знает.

— Так я и не допрашиваю, — пожал я плечами, — просто задал самые простые вопросы. Имя и фамилия вашей погибшей дочери, город и больница, где это произошло. Любой отец ответил бы на них не задумываясь. Не гадайте, зачем я спрашиваю. Просто раз уж вам выпал шанс попасть в эту прекрасную программу, почему бы всей стране не назвать конкретные имена врачей, виновных в смерти вашей дочери?

Зал молчал. Тишина сгущалась. Красный огонек камеры горел прямо на нем, я видел его краем глаза, и вся страна, наверное, наблюдала сейчас, как этот человек мнется, краснеет, обильно потеет, и не может назвать фамилию якобы погибшей дочери. На лице его, в сущности, читалось единственное желание — оказаться где угодно, только не здесь.

Женщина в сиреневом покачала головой, но в этот раз не мне, а ему, а Голицын, по всей вероятности, наконец справился с растерянностью и включил ведущего:

— Друзья, ситуация неоднозначная, и мы, конечно, все выясним, — успокаивающе произнес он, как затыкают дыры в прямом эфире. — Охрана, пожалуйста, проводите товарища за пределы студии. А вам, Сергей Николаевич, я обещаю, что мы обязательно во всем разберемся. И узнаем имена тех врачей!