Книга Двадцать два несчастья. Том 9, страница 52 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Ну что ж, теперь переходим…

И тут вскочил я, сердце глухо билось где-то в районе горла:

— Подождите, у меня есть вопрос!

Председатель недовольно поморщился и посмотрел на меня отнюдь не самым дружелюбным взглядом.

— У нас обычно принято представляться, молодой человек, а уж затем только задавать вопросы, — неприветливо буркнул он, но регламент нарушать не решился. — Передайте ему микрофон, пожалуйста.

Девушка, носившая микрофон по залу, передала его мне. Сердце продолжало выпрыгивать из груди. Я машинально сунул руку в карман пиджака, нащупал Беллин цветочек и мгновенно успокоился. Затем кратко, четко и емко сказал:

— Здравствуйте, уважаемые коллеги. Здравствуйте, Казимир Сигизмундович. У меня по поводу этого доклада один краткий вопрос, но существенный.

— Давайте ближе к делу, — хмуро буркнул председатель.

— Какой вопрос? — снизошел Лысоткин.

— Вы в своем докладе сейчас сделали колоссальную ошибку, — сказал я, и зал мгновенно взорвался. — И вот какую…

Лысоткин побледнел. Председателя, казалось, сейчас инфаркт хватит.

Дождавшись, когда все утихомирятся, я продолжил как ни в чем не бывало:

— Объясните, Казимир Сигизмундович, как то, что вы сейчас изложили, в вашей с Романом Александровичем интерпретации, соотносится с той же концепцией А. Р. Лурии? Я имею в виду такие неделимые по своему содержанию и церебральной локализации факторы, как, например, фонематический слух, и такие многослойные, как, например, регуляция движений?

Зал ахнул, а я продолжил:

— Эту работу, насколько мне известно, продолжал Сергей Николаевич Епиходов, академик нашего института нейрохирургии. И это именно он ее вел, но только не в этом направлении. А ведь он считал совершенно иначе. Вы же по какой-то причине его данные интерпретируете довольно странным образом. Поясните, пожалуйста, как это понять и чем вы руководствуетесь? Спасибо за ответ.

С этими словами я вернул девушке микрофон и сел на место.

Воздух вокруг меня сгустился и наэлектризовался. Ощутимо запахло серой.

Лысоткин стоял весь багровый, Михайленко хватал ртом воздух. В зале кричали, вопили, махали руками и спорили. Народ пришел в совершеннейшее возбуждение. По сути, зал раскололся на две группы: одни гнобили меня, как дерзкого выскочку, который посмел ломать устои и пойти против авторитетов, да еще и прилюдно. Другие с пеной у рта доказывали, что парень прав и Лысоткин тут явно накрутил ерунды, потому что не углубился в проблематику до конца.

Терновский сидел, опустив голову, и старался ни на кого не смотреть, словно его здесь нет и никогда не было. Явно мимикрировал под интерьер. К нему подлетел какой-то старичок (я его тоже не знал) и принялся что-то кричать прямо в лицо, радостно размахивая руками. От этого Терновский съежился и словно стал меньше ростом, попытавшись окончательно вжаться в сиденье и слиться с бордовой обивкой.

Председатель посмотрел на Лысоткина, которого, казалось, тоже вот-вот хватит удар, и сказал непререкаемым тоном:

— Так, коллеги! Прошу тишины! Тишины прошу! Тихо! Коллеги, давайте перенесем прения в кулуары. У нас скоро кофе-пауза, там и обсудим.

Но никто на него внимания не обращал.

Наконец, примерно через пять минут, когда ученый народ чуть спустил пар, председатель опять вернулся к попыткам утихомирить всех и продолжить конференцию: