Книга Двадцать два несчастья. Том 9, страница 11 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Воздух в ресторане вдруг показался мне спертым. Я отодвинул стакан, который до этого вертел в руках, и поставил его на стол, стараясь, чтобы он не звякнул.

— За два месяца, — повторил я, как заклинание, отодвигая догадку. — То есть… он знал?

— Он либо знал, что академик долго не протянет, либо… — Караяннис развел руками и нанес контрольный, — …готовился к его смерти и действовал на опережение, надеясь, что тот не успеет ничего предъявить. Но есть еще один слой, Сережа. Юридический. Такие документы не подают просто так, от скуки. Этот патент, насколько я понял, имеет еще и международный уровень. А это уже серьезно и требует подготовки, финансовых вливаний, консультаций с патентными поверенными. Это тщательно продуманный план.

Я молчал, а перед глазами стояла картина: мой тихий кабинет, стопки бумаг, книги, улыбающийся Михайленко уговаривает меня срочно лечь на операцию, потому что результаты анализов неутешительные, Ирина, которая громко рыдает и умоляет послушать Михайленко. Получается, за моей спиной уже вовсю шла дележка наследства, и я был приговорен еще тогда?

— Это не случайность, — сказал я, и это был не вопрос.

— Это не случайность, — эхом отозвался Караяннис. — И вот теперь, когда знаешь про статью в британском журнале, про приоритет, про видеозапись и про то, что Михайленко готовил себе плацдарм еще при жизни академика, ты понимаешь, почему мужик на черной машине — это не настолько важно, как все остальное. Мужик, скорей всего, просто курьер. А заказчики сейчас сидят в кабинетах и пишут научные труды, надеясь, что выкрутятся.

— И Ирина, — тихо добавил я, чувствуя, что в груди все аж сжалось.

— И Ирина, — кивнул Караяннис, и тон его был крайне серьезен.

Подошел официант и принес нам кофе. Я обычно кофе в такое время дня не пью, но бессонная ночь с Анечкой, а теперь и эта, что будет потрачена сперва на вечеринку с аспирантами, а потом на доклад для Терновского… В общем, кофе придется сегодня выпить много, иначе не продержусь. Страшно подумать, что после всего этого констатирует о моем здоровье Система.

— И что мы делаем? — спросил я.

— Мы делаем так… — Караяннис вздохнул. — Ты завтра приезжаешь ко мне в офис. Садишься с моим помощником и фиксируешь все, что помнишь о взаимоотношениях академика и этой парочки. Каждую мелочь. А я… — он достал телефон и пролистал что-то в рабочем чате, — …я нанесу визит в патентное ведомство. Только не в обычное, а в закрытое. Ты меня понял, я надеюсь. У меня там есть старый знакомый, который должен помочь узнать, кто именно приносил бумаги Михайленко. И если окажется, что подпись академика на доверенности… ну, скажем так, не совсем его, игра для наших великих ученых закончится очень быстро.

Я кивнул.

— Они опередили нас на два месяца, — повторил адвокат, поднимая чашку с кофе, — а мы их — на два дня. И эти два дня, поверь старому цинику, стоят дороже любых двух месяцев.

Он чокнулся с моей чашкой, которую я машинально поднял, и его глаза снова зажглись как у боевого кота.

— Так, — сказал я, возвращая себе дар речи, — давайте еще раз пробежимся по пунктам. Первое: мы опережаем их с патентом, чтобы, как говорится, перекрыть кислород. Второе: находим водителя, чтобы он указал, кому вез «гостинец». И третье: доказываем, что Михайленко не просто плагиатор, а человек, который знал, что делает, и делал это осознанно, пока академик был жив, зная, что тот через месяц–два уже ничего не спросит. Так?