Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 88 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Давление стабильное, — сообщил Николай Борисович, не отрываясь от монитора. — Работай, Сергей Николаевич.

Я обработал операционное поле, обложился стерильными простынями и взял скальпель.

Верхнесрединная лапаротомия — разрез от мечевидного отростка вниз, по средней линии, сантиметров на двенадцать. Кожа, подкожная клетчатка — у бабки ее было, прямо скажем, немного, — белая линия живота, брюшина. Каждый слой — зажимы, коагуляция, тампоны. Лариса, надо отдать ей должное, подавала без слов, с полувзгляда, и я мысленно отметил, что в ней, пожалуй, пропадает операционная сестра куда более высокого уровня, чем требует моркинская больница.

Брюшная полость вскрыта. Я развел края ранорасширителем и осмотрелся.

Желудок лежал передо мной — раздутый, с утолщенными стенками, — но, что существенно, без признаков прорастания в окружающие ткани. Серозная оболочка была бледной, местами с усиленным сосудистым рисунком, однако спаек с соседними органами я, к своему облегчению, не обнаружил. Это означало, что процесс ограничен стенкой желудка и не вышел за ее пределы.

Хорошо, идем дальше.

Я наложил держалки на переднюю стенку желудка и выполнил продольную гастротомию — разрез длиной примерно в пять сантиметров. В тот момент, когда скальпель прошел через стенку, наружу хлынуло застойное содержимое с примесью желчи — зеленовато-бурая зловонная жидкость, копившаяся, по всей видимости, не одну неделю.

Запах ударил такой, что Лариса, стоявшая рядом, едва заметно отвернулась, хотя маска, разумеется, была на месте.

— Аспиратор, — попросил я, и Лариса тут же подала мне наконечник электроотсоса.

Мы отсасывали эту мутную жижу минуты полторы, пока желудок не опорожнился настолько, что я смог ввести в гастротомическое отверстие пальцы и нащупать его.

Безоар.

Вот он. Плотный, темно-коричневый, шероховатый на ощупь, вклиненный нижним полюсом в привратник. Я попытался захватить его целиком и вытянуть через разрез, но он, разумеется, не шел — слишком крупный для пятисантиметрового отверстия, а расширять гастротомию мне не хотелось, потому что каждый лишний сантиметр разреза на истонченной стенке — это дополнительный риск несостоятельности шва.

Значит, будем фрагментировать. Фитобезоар, в отличие от трихобезоара — который состоит из проглоченных волос или шерсти и сидит монолитно, как войлочный мяч, — имеет одно важное свойство: он крошится. Наружные слои — рыхлые, размягченные вчерашней кока-колой, — поддавались пальцам без особого сопротивления, и я начал по кускам извлекать их через разрез. Темно-коричневые фрагменты, похожие на сфагновый торф, с характерным запахом прелых трав, ложились в подставленный Ларисой лоток.

Николай Борисович из-за ширмы внимательно следил за монитором.

— Давление сто на семьдесят. Пульс восемьдесят два. Все ровно.

— Хорошо, — отозвался я, продолжая работу.

Наружные слои ушли за каких-то пятнадцать минут. А вот ядро оказалось другим — плотным, почти каменным, с концентрическими кольцами, как у среза дерева. Двадцать, а то и все шестьдесят лет спрессовывались в желудке растительные волокна, от которых тянуло чем-то горько-земляным. Я осторожно расшатал его, отделил от слизистой привратника, в которую он вдавился, и по частям, фрагмент за фрагментом, бережно извлек наружу.